однажды вечером приехал начальник Мытищинского городского ОБХС, старый коммунист, чекист, и, когда мы с ним познакомились, он мне поведал такую историю: на заводе работала зав. столовой коммунистка Степанова, когда я приехал на завод, она была и осталась зав. клубом. Эта Степанова была сожительницей директора завода, в дальнейшем стала его женой. Будучи зав. столовой, она растратила ни много ни мало более 250 тысяч рублей, и, когда дело следствием было закончено и его нужно было передавать в суд, к [этому начальнику ОБХС] явились два работника из центрального аппарата с Лубянки и попросили познакомить их с делом Степановой. Один из них начал знакомиться с делом, а второй сидел на диване, курил, поторапливал и спрашивал. Первый отвечал, что, судя по делу, менее “четвертака”, т. е. 25 лет, не может быть, тогда второй поднялся и предъявил второй свой документ, что он является личным секретарем Берии и что дело Степановой он забирает с собой; и если кто-либо об этом будет знать, он [начальник ОБХС], мол, должен понимать, что́ может быть с ним. И вот этот начальник говорит, что после этого он три месяца не застёгивал брюк, особенно вечером, как собачка гавкнет, он бежал в туалет, а утром, когда уходил на работу, прощался с женой, вдруг не придёт, хорошо зная методы работы Берии.
Почему-то проникшись ко мне доверием, он и поведал об этой истории, предупреждал и просил меня, чтобы я прекратил что-либо возбуждать против Ударова. А ещё через несколько дней для меня открылся секрет всей “магии” Ударова. Как-то приходит финансист завода и сообщает мне, что со счёта завода по решению Госарбитража при Совете Министров СССР снято 110 тысяч рублей в пользу архитектурной мастерской Академии наук СССР за выполнение каких-то лепных работ по клубу завода. Спрашиваю, какие заключались договора с архитектурной мастерской, получаю ответ – никаких, и он ничего не знает о подобных договорах. Еду в Госарбитраж, знакомлюсь со всеми документами по данному делу: состряпан договор на производство каких-то фресок в клубе завода, причём договор никем не подписан и не утверждён, а вот акт о приёмке работ подписан Ударовым в сентябре месяце 1948 года, т. е. когда он на заводе [уже] не работал, и стоит гербовая печать завода на этом акте. Секретарь директора Прянишникова призналась, что в сентябре месяце Ударов приезжал на завод и просил поставить печать на этом акте, и она поставила. Пришлось её уволить. И вот этот “акт” послужил основным документом для Госарбитража, чтобы вынести решение о снятии 110-ти тысяч рублей со счёта завода в пользу арх. мастерской. Приехав в главк, я чуть ли не с кулаками набросился на нач. главка, что у него под боком и на его глазах делаются уголовные преступления и он не принимает никаких мер. Он спокойно меня выслушал и порекомендовал по этому вопросу поговорить с главным инженером главка Крикуновым. Крикунов также выслушал меня спокойно, а потом сказал, что Ударов – друг детства Берии, и было бы для меня лучше, если бы я поменьше предъявлял претензии к Ударову. Он сказал, что деньги, мол, не из вашего кармана берут, вот тут-то я чуть не ударил его палкой. Он мне заявил: ну что же, идите жаловаться в ЦК, а на кого? И действительно, на кого? На фронте передо мной был враг открытый, а тут вот передо мной был тоже враг, и что я мог с ним сделать?
Когда нашли тайник Анохина, там среди других бумаг была и такая. Руководящему составу завода за IV квартал 1947 года полагалась премия, но главк по каким-то причинам задержал разрешение на выплату этой премии и разрешил только в феврале 1948 года. На этой бумаге резолюция Ударова: “Глав. бухгалтеру произвести выплату с учётом денежной реформы, мне – без учёта денежной реформы, Ударов”. После всего этого я собрал все документы, написал большое письмо министру Паршину[124] с расшифровкой и значением всех документов и просил в письме принять меня по всем этим вопросам. Через несколько дней справляюсь в канцелярии министра о результате своего письма, мне ответили, что моё письмо передано первому замминистра Погребенко, справляюсь у секретаря Погребенко, она мне сообщает, что моё письмо направлено третьему замминистра Владимирову; для меня стало всё понятно. Через несколько дней последовал звонок из приёмной Владимирова, он меня вызывает. Приезжаю, вхожу в приёмную Владимирова, секретарша мне заявляет, что сейчас Владимиров занят, подождите. Ожидаю полчаса, час, говорю секретарше, чтобы она доложила, что я уже как час ожидаю приёма, секретарша скрывается за дверью, а для меня уже всё понятно, выходит и приглашает, чтобы я зашёл. Захожу; он недавно был взят со старого Московского госчасзавода, где работал главным инж<енером>, внешне очень смахивал на индюка, только не хватало сопли. В кабинете у него никого нет, сажусь, вижу, перед ним лежит моё письмо со всеми копиями приложенных к нему документов. Первый вопрос, который задал мне Владимиров, чем я занимаюсь на заводе. Я с удивлением пожал плечами и ответил, что мне странно, что замминистра не знает, чем занимается директор завода на заводе. Вот в таком духе у нас начался разговор. В то время завод не выполнял плана, и тут же мне началась нотация: “Лучше бы вот занимались выполнением плана, а не писаниной клеветнического характера на добросовестного и честного человека”. После чего я встал и заявил, что по данному вопросу я больше разговаривать не желаю и если нет ко мне чисто производственных вопросов, прошу разрешения уйти. С тем и уехал на завод. Через несколько дней вечером мне с квартиры позвонил зам. нач. управления руководящих кадров, некто Ларин Фёдор Иванович, мы с ним с первых дней знакомства симпатизировали друг другу, так вот он мне сообщил, что после моей встречи с Владимировым министр Паршин созвал своих заместителей, начальника главка и ещё кого следует и сделал им разнос, говоря: “Вы не можете заткнуть этому г… (это мне) глотку?” После этого начались поиски рецептов исполнения сказанного министром.
Борьба с болшевским дионисийством
День 24 апреля 1949 года остался мне памятным на всю жизнь. В то время в связи с недостатком эл<ектро>энергии у заводов и фабрик не было общего выходного дня. Наша группа заводов имела выходной день на неделе – в среду, а 24 апреля было воскресенье, к тому же Пасха. 24 апреля, как обычно, началась работа первой смены, не было опоздавших и невыходов, всё началось нормально. До одиннадцати часов дня сам был в цехах, никаких происшествий, а в двенадцать часов обеденный перерыв, после обеденного перерыва, т. е.
