трепала»?
Старик внимательно поглядел на него, подумал и сказал:
— Тебя разлюбила, у меня умерла. Есть разница? Разлюбила, опять полюбит. Не она, так другая. Не другая, так третья.
— Не третья, так четвертая, — грустно продолжил Родионов.
— Не четвертая, так пятая, — не замечая его иронии, добавил старик. — Баб много. А вообще-то говоря, лучше б их совсем не было. От баб один обман и тягота. Баба, она жизнь заедает. Из кривого ребра Бог жену создал. Хорошо, если дети нормальные. А то выросли и сами по себе, как чужие человеки, птамать. Россию продали. Э-хе-хе, — покачал он головой. — У тебя жизнь впереди, а ты кислый ходишь. Радуйся! — приказал он, повернулся и пошел прочь, утаскивая за собой свою собаку.
Родионов долго глядел вслед уходящему чудному старику, затем тоже побрел из парка.
— Постой-ка! Эй! — услыхал внезапный окрик и оглянулся.
Давешний чудной старик спешил его догнать, собака нехотя тянулась за ним на натянутом поводке. Старик в досаде отмотал с руки поводок и бросил его на дорожку. Собака тотчас прилегла, вытянув лапы, и опустила на них равнодушную морду.
— Постой-ка, — повторил старик. — Вот я тебе сейчас кое-что покажу. Ты вот спрашивал, кто я, — бормотал он, вытаскивая из внутреннего кармана своего допотопного френчика коричневый плоский бумажник и бережно открывая его. — Вот я тебе сейчас и покажу, сейчас покажу-у… — почти с угрозой обещал он.
Было заметно, что старик сильно волнуется. Пальцы его дрожали и никак не могли извлечь из бумажника нужный документ.
— Хозяин колеса обозрения, по-твоему? — обиженно приговаривал он, роняя на дорожку зеленую книжечку. Нагнулся было поднимать, но махнул рукой и снова занялся бумажником. Наконец, извлечена была пожелтевшая тонкая газетка. Старик принялся ее разворачивать, но пальцы его по-прежнему дрожали и он протянул сложенный прямоугольничек Родионову.
— Сам, сам разверни, ты проворней, моложе. Только осторожнее, птамать, не разорви гляди!
Родионов принял из его рук сложенную газету, бережно развернул ее. «Забайкальский пограничник», — прочел он.
— А вот угадай, где там я, — нервно дергая головой, словно бы подмигивая, попросил старик, присел и, не отрывая взгляда от Пашкиного лица, слепо стал шарить рукой по асфальту, нащупывая свою зеленую книжечку.
— Не перевертывай, не перевертывай! — закричал он. — Там я, на первой странице. Эх, птамать, какой недотепа!
Старик ткнул пальцем в тусклую фотографию, размещенную под самым заголовком. У полосатого пограничного столба, подправленного ретушером, стоял молодой солдат с биноклем в руках. Рядом с ним сидела овчарка с бдительно поднятыми ушами. Фотография была похожа на плакат. Пашка вспомнил, что точно такой же плакат висел у них в детдоме в пионерской комнате. Там тоже пограничник в зеленой форме точно так же стоял у столба и вглядывался во вражью даль. Он даже написал стихотворение про этого пограничника, которое начиналось словами: «На посту пограничник стоит…» — а дальше слова забылись. Но в эту минуту живо вспомнились Пашке его тогдашние чувства — и о стране, что бережет его детство, и о коварных врагах. И о том, что Родина — самая большая и сильная страна на свете.
— Узнаешь? — спросил старик, сбросил с головы шляпу и провел рукой по редким слипшимся волосам.
— Как не узнать? — пожалел его Родионов. — Если б еще фуражку надеть сейчас, то сходство несомненно.
— Фуражку моль поела, — вздохнул старик. — А баба возьми и выкинь на помойку. Я потом искал, да где ж ее найдешь, фуражечку-то. Вот шляпу приискал.
— А собака, поди, сдохла, — задумчиво сказал Пашка. — Фотография старая.
— Фотография — сорок седьмой год, — уточнил старик. — А собака, что ж… Конечно, сдохла уже. Я ее Цыбукину оставил. Где теперь, не знаю. Я, брат, хороший был пограничник. У меня глаз зоркий был. Зорче меня в роте не было. Уж на что Цыбукин был зоркий, а сам мне признался, когда я в дембель уходил: зорче тебя, говорит, Паша, в роте нет. Уж на что, говорит, я зоркий, а против тебя как крот против орла. Это он, конечно, ради дружбы так сказал мне на прощанье. Я на четырнадцать километров видел, — пояснил старик. — Я и теперь довольно зоркий, но уж не то.
— Теперь и границы вашей нет, наверно, — сказал Родионов, возвращая газету. — Все границы сломаны.
— Эх, не остался я на сверхсрочную! — сокрушенно вздохнул старик. — Они у меня сломали бы, птамать! Я, брат, присяге верен! Ну прощай! А по девке не горюй, найдешь девку, — пообещал он. — Найдешь, да сам после и жалеть будешь, что нашел. Как звать-то?
— Павел, — сказал Родионов, пожимая старику руку.
— Ну вот видишь, — сказал старик и подмигнул. — Не горюй, тезка.
Родионов бродил по темнеющему парку, чувствуя, что в душе его прибавляется света и грусти, но отчего это происходило, определить так и не смог. Как-то само собою, само собою…
Поздно ночью зазвонил телефон.
— Родионов, — весело сказала Ольга. — Я уезжаю на месяц. Гастроли, съемки. И вот что. Есть такой спец по драгоценностям, фамилия его Джубайз. Он оценил то, что ты мне передал. Это всего-навсего стразы. Так что твои слезы — вода. Подделка. Но очень тонкая. Не расстраивайся.
Родионов, не дослушав, положил трубку.
Он долго стоял в кругу света от настольной лампы, глядел остановившимися зрачками в темное окно и все никак не мог решиться выйти из этого круга и шагнуть во внешнюю тьму. Потом накинул на плечи куртку и пошел куда глаза глядят, оставив дверь комнаты распахнутой.
Пентюхи
Гоголь, когда его одолевали припадки черной хандры, лечился тем, что отправлялся в дорогу. Родионов целую неделю скитался по ближним городам, был в Калуге, Суздале, Костроме… Из Ярославля пришлось возвращаться в Москву. Не потому, что обрел покой в дороге, но потому, что деньги заканчивались.
До отправления поезда оставалось еще два часа, и Родионов, походив по вокзалу, обсмотрев все три киоска до самых последних мелочей, остановился посреди зала ожидания. Больше смотреть было решительно нечего, да и товары, выставленные для продажи, были знакомы и малоинтересны — сникерс, жвачка, брелоки, презервативы, сигареты…
Пахло сырой известкой и краской. У стены тесно сдвинуты были длинные деревянные скамейки, изрезанные ножами и покрытые белой пылью. Высокие козлы стояли у стены, на их железных перекладинах дремали голуби. Два солдата щелкали у окна семечки, провожая взглядами всякую женщину, проходящую мимо.
Почувствовав дорожную скуку, Родионов направился в конец зала ожидания, где крупными буквами написано было над входом: «Ресторан». Когда-то он любил эти дорожные рестораны, где можно было незаметно скоротать время в разговоре с каким-нибудь бородатым геологом или многоопытным командированным толкачом-снабженцем. Люди
