глядя в спину уходящего официанта. — Мутный.
— Скользкий, — согласился Женя.
— Дать бы ему в рог.
— Я бы лично ему в морду дал, — сказал Женя.
— Налей-ка, — сказал Толян, доливая водку в фужеры.
Выпили водки.
— Подозрительная водка какая-то, — сказал Женя. — Слабая какая-то.
— Разбавил, жмот, — догадался Толян. — Дать бы ему в рыло.
— Повяжут, — предупредил Женя. — У меня кореш начистил одному харю, три года дали. Практически ни за что. Тот в больничке повалялся, кость срослась, зубы вставил, теперь гуляет на воле с бабами. А кореш там парится, вот что обидно.
— Я ему в рыло дам, — упрямо повторил Толян. — А ты у него еще хлеб заказываешь. Сам должен был на цирлах принести.
— Три года.
— Ничего, я-то отсижу, выйду, но рыло ему точно набью сегодня. За козла ответит.
Родионов отпил один глоток кофе, поперхнулся и встал. Оба в упор поглядели на него.
— Ты куда? — спросил мужик и положил на стол кулаки. — Не договорили, кажется…
— Пойду блевану, — нашелся Пашка. — Скоро вернусь.
— Возвращайся, — сказал Женя. — Сумку оставь. Мы покараулим.
— Йес, — кивнул Родионов, набрасывая сумку на плечо. — Но проблем. Чао.
«Повесть моя окончена»
Вернувшись, Родионов поехал в редакцию, чтобы подать заявление об отпуске.
У него теперь оставалась последняя защита от мира. Его неоконченная повесть. Вечером того же дня расчистил стол, положил перед собой стопку чистой бумаги, задумался.
«Любовь моя! Любовь моя! — начал Родионов, снова задумался и еще раз написал: — Любовь моя!»
Так сидел довольно долго с перехваченным дыханием, с тупым лицом и писал, писал эти два слова. И скоро одна страница кончилась, начал другую, а потом незаметно для себя и третью. И все не мог остановиться, замолчать. «Любовь моя!» — выстраивалось в ровные красивые ряды, но ему казалось, что они еще недостаточно красивые и ровные, что в этом-то и заключается весь ужас и вся беда. Писал и писал, стараясь изо всех сил. На рассвете кончилась паста в шариковой ручке и он опомнился.
В первые дни после отъезда Ольги он довольно трудно входил в нормальный рабочий ритм, подолгу сидел за столом, вычерчивая завитушки и орнаменты, а когда приходил в себя, не мог вспомнить, о чем были его блуждающие думы. Единственно, что можно было сказать определенно, это то, что они были пусты и грустны.
И все-таки за этот месяц сделал больше, чем за весь предыдущий год. Правда, год этот был изъеден длинными перерывами, когда он не мог без отвращения глядеть на стол, на котором праздно пылилась пишущая машинка, а вся поверхность стола постепенно заполнялась посторонними вещами — книгами, чашками, монетами. Надолго застывал там одолженный у бабы Веры утюг, сломанный приемник, который приносила починить профессорша Подомарева, оставленная Юрой пустая пивная бутылка — словом, весь тот бытовой сор, что уже не умещался на подоконнике, переползал на стол, разрастался и постепенно теснил, заваливал собою заброшенные рукописи.
Но приходил срок, когда все это сметалось решительной рукой, и Родионов добросовестно отсиживал свои тихие ночные часы в почти бесплодных муках творчества. Марал бумагу случайными заметками, придумывал сценки и диалоги, но как-то все это не связывалось, не сцепливалось, а, наоборот, отталкивалось друг от друга, как две половинки магнита, соединяемого неправильно.
У него накопилось за этот год порядочно такого разрозненного материала, что-то брезжило, прорисовывалось смутно и неясно. Порой казалось, что труд его бесполезен, что все это никогда и никак не сможет сойтись в единое целое. И только в ту удивительную ночь, перед первой встречей его с Ольгой, все стронулось с мест, само собою стало двигаться, склеиваться, соединяться. И оказалось, что почти все, что он написал, набросал торопливой рукой, собрал от случая к случаю, вдруг пригодилось для дела. Щелкнули половинки разбитого магнита и сошлись точно и плотно, разлом к разлому.
Уже знал и испытал Родионов то впечатление, что остается после только что прочитанной хорошей книги, хотя она еще не была им написана. Она уже звучала в нем, и оставалась самая малость — перевести это звучание в простые буквы и слова.
Постепенно втянулся в работу и наконец перепечатал повесть набело. И, перечитывая ее, подивился тому, что все сцены, все случаи, взятые им из реальной жизни, подслушанные, подсмотренные, получились бледнее и слабее тех, что появились сами собою, ниоткуда, выдумались.
Он мало спал все эти дни своего отпуска, почти ничего не ел, кроме булки да молока, но и то машинально, между делом, понимая, что надо же человеку есть хотя бы пару раз в сутки. Принуждал себя ложиться спать не позже трех часов ночи, хотя спать ему совершенно не хотелось, и легко вставал в шесть утра, совершенно бодрый, с ясной головой, точно зная, что и как ему нужно делать сегодня. И ни на минуту не отпускала его тоска по Ольге, ничем не могла наполниться сосущая пустота под сердцем. И тогда он всерьез задумался над тем, что в основе всякого творчества лежит не опыт, не обилие впечатлений, а прежде всего чувство утраты.
И еще поразила его расточительная щедрость природы, которая разом дала ему столько душевных и нервных сил. Чем больше он их тратил и транжирил, тем обильнее питала его высокая и чистая энергия. Прежде на работе в редакции он невольно старался отмежеваться от чужих рукописей, поберечь себя, потому что по опыту знал, что большинство произведений неизвестно как, но высасывают у него силы. К вечеру бывал совершенно обессиленным и оглушенным, неосторожно начитавшись тяжелой и глинистой прозы, что копилась и копилась в отделе. Проза эта в массе своей была безнадежна и бездарна, а всякая бездарность имеет одно главное и определяющее свойство — ничего не отдавая, отнимать у людей, высасывать, душить и пить чужую жизнь.
Но теперь, когда отпуск закончился, Родионов, выйдя на работу, с головою погружался в каждую приходящую рукопись, не боясь за себя. И с удивлением обнаружил, что от этого сочувственного внимания чужие рукописи пытаются отвечать ему взаимностью. Так, может быть, хорошеет от знаков внимания некрасивая, нескладная женщина, и в ней появляются неожиданно грация, легкость и плавность движений. Теперь Родионов гораздо терпимее и сочувственней относился к своим посетителям, понимая, что в тяге к письму есть нечто, что превыше человека, болезненное, ущемленное, неизлечимое.
Родионов торопился закончить повесть к возвращению Ольги. Постепенно ему стала мешать одна практическая мысль — куда потом все это пристроить, где напечатать и как прозвучит его повесть на людях. И этот практический вопрос решился вдруг сам собою, на
