на Стрепетову умиротворяюще. Она подобрала веник, уперла руки в бока.
— Ну-ну, дальше что? — подчеркнуто спокойно сказала она. — Зарежем человека из-за тараканов?
— Что есть таракан? — опустившись на табурет, произнес Юра угасшим голосом.
— Юра, случилось что-нибудь? — спросил Родионов. — От Ольги что-нибудь?
— Ольга погибла, — тускло ответил Батраков, не взглянув на Пашку. — Звонили сейчас. По всем телефонам звонили, которые в ее книжке нашли. На машине разбилась.
Наступила тяжкая тишина, только Стрепетова терла и терла тарелки в раковине. Потом выключила воду и промокнула руки об фартук.
Родионов, покачиваясь, побрел к себе. Знакомое чувство того, что он все это предвидел, что именно этого и ожидал, овладело им. Ему показалось, что он понял смысл этих страшных слов еще до того, как Юра их произнес. И уже заранее все его существо сопротивлялось и кричало: «Нет! Такого не может быть! Это ошибка, чего-то недопоняли, испорченный телефон…» Но он знал, что это чистая правда, что таких ошибок не бывает, и все-таки сопротивлялся изо всех сил, отталкивал эту правду беззащитными ладонями, не впускал ее в себя. А она вломилась, сметая все преграды, не обращая внимания на все его наивные ухищрения.
Батраков на всякий случай шел за ним следом. Родионов остановился у телефона и с ненавистью поглядел на аппарат.
— Кто сказал? — отрывисто и глухо спросил он.
— Все уже знают, — неопределенно двинул рукою Юрка и бросился подхватывать Павла, который качнулся к стене и стал сползать по ней на пол.
Потом пил холодную воду из стакана. Юрка держал стакан у его рта, а Пашка, сделав несколько глотков, отстранился и сказал:
— А точно замечено, Юра. Банально, а ведь точно.
— Что замечено? — не понял Батраков.
— А вот что зубы стучат об стакан. Вот, гляди.
Он снова начал пить, показывая Юрке, как стучат зубы по стеклу.
— Все, пойду, Юра, — сказал Родионов, поднимаясь с корточек.
Вошел в свою комнату, ударился лодыжкой о косяк, вскрикнул и поморщился от боли, но не понял, откуда она взялась и почему ему так плохо. Затем, когда острая боль утихла, присел на край дивана и так просидел до самой ночи, тупо глядя в одну точку на полу, в которой открылся ему целый мир. Заглянула в комнату Наденька, впустила Лиса, что-то говорила, но он ничего не слышал, только на все слова ее отрицательно качал головой, и она снова убежала по своим детским делам. Ночью Родионов повалился на бок и незаметно заснул, не догадавшись поднять на диван ноги. Так и спал по-вокзальному до самого утра.
Утром поднялся и пошел к Батракову. Открыл дверь не постучавшись. Тот курил, лежа в углу на жестком тюфяке, и стряхивал пепел себе на грудь. Юра прищурился, узнал его и кивнул головой, указывая на стул.
— Кто тебе сказал? — спросил Родионов, вяло опускаясь на стул. — Ты сам трубку брал?
— Не помню уже, — Юра задумался. — По-моему, Степаныч. Или Любка.
Родионов поднялся и отправился к Любке.
— Любаша, откуда ты узнала?
— Все говорят. Степаныч и Кузьма Захарьевич. Вера Егоровна.
Родионов повернулся и пошел по коридору. В нем нарастало какое-то безумное чудовищное подозрение. И оно еще больше укрепилось, когда и Степаныч не смог сказать ему ничего определенного.
— Тут, Паш, как повезет. Как уж повезет, — вздохнул тот. — Меня вот, Паш, в Казахстане бульдозером переехало. «Катерпиллер» американский, полторы тысячи тонн весу…
Родионов махнул рукой и вышел.
Кузьма Захарьевич сходу принялся утешать его.
— Вы успокойтесь, Павел. Переведите дух. Баба Вера, по-моему, а вообще, все говорили, что она попала под машину. Иномарка какая-то. Они теперь носятся. Пьяный был, наверно, подлюга.
Родионов уже стучался к Вере Егоровне. И тут повторилось то же самое, никаких концов не отыскивалось. Обошел все комнаты, и жильцы все, как один, кивали друг на друга. Круг замкнулся.
— Юра! — крикнул Родионов с порога, врываясь в комнату. — Это все чудовищно! Концов нет. Все твердят, что погибла, но никто не может мне сказать, откуда это им известно. Что-то тут есть, я не верю. Так не бывает. Зачем она притворилась мертвой царевной? Да, она притворилась мертвой царевной. Она хотела меня спасти, я знаю.
— Паша, не терзай себе душу, — поднимаясь с тюфяка, проговорил Юрка. — Так не шутят. Не придумали же мы это. Будь мужиком. Выпей вон водки, — ткнул пальцем в направлении стола, на котором стояла недопитая бутылка.
— Я всех опросил, — твердо сказал Пашка. — Кто-то же должен быть первоисточником. А тут никто вспомнить не может. Тут дьявольское что-то.
— Паша, — Батраков налил полстакана водки и выпил одним духом. Отдышался. — Вот что, Паша. Вот что… Неважно, откуда эта информация, но все это правда. Так что перестань дергаться понапрасну. Забудь.
И Родионов поверил. Но не до конца.
Он перетащил в свою комнату телефон. Долго выяснял номера моргов, а затем принялся дозваниваться.
«Да, была похожая, в синей кофте, шатенка, лет тридцать… А еще есть другая, пятьдесят лет, седая, в плаще…» Когда спросил, есть ли, была ли лет двадцати, золотоволосая, предположительно, в белом платье, ответили приветливо: «Естественно, есть у нас и в белом. Одна с ножевым ранением, другая с огнестрельными. Но, к сожалению, обе брюнетки».
И когда он, поражаясь тому, что способен на иронию, спросил злобно и язвительно, есть ли у них там мужчина мефистофельского обличия, бледный, со шрамом через всю щеку, при галстуке — ответили тем же вежливым терпеливым голосом: «Да. Есть». — «Один?» — совсем уж глупо брякнул Пашка. «Один старый, двухнедельный. Брюнет. Другой третьего дня поступил, с сединой на висках. Еще есть двое, близнецы, у обоих шрамы, но без галстуков. Смотреть надо…» — «Что, и все эти люди умерли насильственной смертью?» — поразился Родионов. «Абсолютно! — уверил голос и прибавил странное разъяснение: — Мегаполис…» — «Страшное время», — вздохнул Пашка. «Ужасающее!» — радостно подтвердил голос из морга.
Вот и все. Почему это произошло именно с ней? Неужели она всех виновней?
Сколько смерти в мире, сколько смерти!
Не больше, чем жизни, Паша. Не больше, чем жизни…
Краля в белом платье
Как это часто случается, когда все чувства и мысли сосредоточены на близком человеке, особенно если человек этот недавно умер, — то и дело в ропоте и шуме окружающего мира вдруг явственно и внятно слышится слово, произнесенное милым грустным голосом, а в ровном и однообразном колыхании уличной толпы взгляд неожиданно выхватывает знакомую ускользающую походку.
«Она!» — и Пашка бросался со всех ног следом, натыкаясь на встречных людей, обегал неторопливую, замешкавшуюся у витрины тележку, прорывался
