трапу самолета, он шепнул что-то девушке-пажу. Она меня тоже узнала и благосклонно кивнула, отчего мое правое веко мелко задергалось.
– Знакомые все лица! Привет, ребята! – Подойдя, студентка подала мне ладошку, я осторожно пожал и ощутил головокружение, перепутав вдох с выдохом.
– Мог бы и руку даме поцеловать! – упрекнул Гога. – Очки продать не надумал?
– Нет.
– Зря.
– Тамара, – представилась рыжая и сдавила мне пальцы, как тисками.
– Тома с нами сидит за одним столом, – пояснила Зоя. – Мы теперь подруги.
– Тома из Орехова-Зюзина, – добавил пижон с иронией. – Ткачиха. Ударница коммунистического труда.
– Из Орехова-Зуева, – с обидой поправила девушка в горошек.
– Илларион! – вскочив, отрекомендовался Ларик и, наклонившись, громко чмокнул Зое руку, а Томе лишь кивнул.
– Какие тут в горах галантные мальчики! – усмехнулась попутчица.
– Моя школа, – осклабился Немец, показав скошенные щучьи зубы.
– Мы уже не мальчики! – с обидой возразил мой друг и так посмотрел на Зою, что та поспешно перевела взгляд на Лиску.
Будущая актриса, уступив трубу Мишане, быстренько спустилась вниз, чтобы поближе разглядеть шикарную курортницу с фотоаппаратом.
– Ой, какая девочка! Тебе говорили, что ты… – воскликнула Зоя.
– Говорили, – довольно грубо отрезала «сержант Лидка».
Возникла неловкая пауза, и тогда, чтобы сгладить шероховатость, девушка-паж, показав на «соньку», спросила у Ларика:
– Твой маг?
– А то чей же!
– Хэ… – Лиска хмыкнула, но промолчала, понимая, что за это разоблачение брат ее потом, без свидетелей, просто прибьет.
Немец ухмыльнулся и тоже не стал выдавать дружка. А тут не спеша подошел Алан.
– А вот и наш Ихтиандр! – с явной издевкой представил его Гога.
– Тебя зовут Ихтиандр? – заулыбалась студентка. – Я заметила, у многих местных необычные имена. На экскурсию нас возил шофер Гектор. В баре не доливает шампанское Арамис. Наш стол в пищеблоке обслуживает Аида…
– Нет, Георгий Гансович пошутил. Меня зовут просто Алан. А вас?
– Тома.
– Зоя. Гога, так ты у нас, оказывается, Гансович?
– А что в этом ужасного? – скривил губы Немец и с ненавистью глянул на нашего вожака, а тот непринужденно поздоровался с девушками, показательно не подав пижону руки.
– Ух, ты! «Зенит-Д»! – воскликнул великий ныряльщик, повернувшись к недругу спиной и разглядывая фотоаппарат на Зоиной груди. – Я про такой читал, но еще не видел. Мощная штука! Можно посмотреть?
– Пожалуйста! Только не уроните…
– Нет-нет, я осторожно. Хай-класс: автоматический экспонометр!
– Может, вы меня сфотографируйте на паровозе? – попросила студентка. – Я покажу, где нажимать…
– Не волнуйтесь, сам разберусь.
– Мальчик, можно я на твое место встану? – попросила она Мишаню, обжившегося на трубе.
– А что я с того буду иметь? – спросил наглец.
– Чего же он хочет? – удивилась Зоя.
– Жрать, – кратко объяснила Лиска.
– У меня, кажется, была ириска…
– Спускайся! – приказал Ларик.
– Щас!
– Дам «соньку» поносить.
– Врешь!
– Матерью клянусь!
Мишаня проворно спустился, подбежал и схватил в обнимку долгожданный магнитофон, а Зоя дала ему конфетку. Когда она грациозно взбиралась на трубу, я отвел взгляд. Но Ларик, тот, раздувая ноздри, буквально впился глазами в выпуклости. Попутчица, словно почувствовав, обернулась и, нахмурившись, предупредила:
– Юноша, вы прожжете мне бриджи!
– Зоенька, не обращайте внимания, Илларион у нас дикий! – хохотнул Гога. – Я-то знаю…
– Может, он и дикий, но магнитофон у него классный! – заметила Тома. – Включил бы, мальчик!
– Кнопку нажми! – разрешил Ларик.
Обрадованный Мишаня так и сделал. Снова заклокотал Высоцкий, теперь про «маски кроликов, слонов и алкоголиков».
– А что еще есть? – поморщилась ткачиха.
– Перемотай! – приказал юный князь.
Алан, быстро разобравшись в устройстве «Зенита», снимал Зою, принимавшую разные изящные позы, – со всех точек, отбегая, приближаясь, припадая на колено. Затвор мягко щелкал, пленка в этом чуде советской техники переводилась не нудным вращением рифленой головки, как в моем «ФЭД-2», а одним движением бокового рычажка. Фантастика! Над поляной разнесся серебристо-дурманный голос Валерия Ободзинского, от которого с ума сходила тетя Валя, а ее подруга детства Ляля Быстрова повторяла странную фразу: «За такой тембр отдалась бы не глядя!» Башашкин, работавший с этим певцом на каком-то левом концерте, как-то заметил: «О, этот одесский парень далеко пойдет, если не сопьется!»
Одесский парень пел:
Никто не знает, где солнце спит!
Никто не знает, где владыка Мира спит,
Где светило Мира спит,
Видит сны, чудо-сны,
А утром снова все встаем —
Солнце и мы…
И Зоя, балансируя на высокой трубе, как девочка на шаре, начала танцевать, точнее, извиваться всем телом, не отрывая ступни от узкой ржавой поверхности. Она делала это до оторопи красиво, совпадая в движениях и с музыкой, и даже с переливами дивного голоса. Казалось, ее фигура стало бесплотной, как пламя, еще несколько взмахов волнующихся рук, и она улетит к облакам, сквозь которые ярким пятном проступал жаркий диск:
Никто не знает, как солнце спит,
Никто не знает, как владыка Мира спит,
Как владыка Мира спит,
Чтобы днем Мир огнем
Согреть для счастья и любви —
Землю и нас…
– Глупая какая-то песня, – скривился Мишаня, сердитый от недоедания. – Не в склад, не в лад – поцелуй коровий зад!
– Ты ничего не понимаешь! – воскликнула Лиска, она, как зачарованная, глядела на танцующую москвичку.
– Это джаз, дебил! – пояснил Гога.
– Вот бы ее подогреть! – прошептал Ларик, впиваясь жадным взглядом в покачивающиеся Зоины бедра.
– Трудно будет, но постараюсь, – тихо ответил пижон и ухмыльнулся. – Симоновой пещеркой она уже заинтересовалась. С отчимом проблемы…
– Меня позвать не забудь!
– Посмотрим на твое поведение, – ответил Немец и, повернувшись к Тамаре, спросил: – А ты так можешь?
– Могу! – с вызовом ответила она. – Я лучше могу!
– Неужели? Покажи!
– Не хочу.
Песня закончилась, Зоя, как заправская артистка, присев, поклонилась публике и легко, в два приема, спрыгнула на землю. Мы захлопали, Алан отдал ей «Зенит» и попросил:
– Снимите и меня тоже!
С этими словами он одним махом взлетел на паровозик, подпрыгнул, словно акробат в цирке, и встал на руки, опершись о края трубы. Несколько раз щелкнул затвор. Изнемогая от непереносимой нежности, Ободзинский затянул другую песню:
Но что-то случилось этой весной,
Что-то случилось с ней и со мной.
И все вокруг, словно тогда.
Откуда вдруг эта беда?
Не успел Ихтиандр вернуться на землю, как на его месте очутился Ларик, он повторил стойку «на ушах», вдобавок развел в воздухе ноги, точно циркуль, и тоже сорвал аплодисменты. Мой друг для полноты триумфа изобразил в воздухе «велосипед», да еще истошным фальцетом подхватил, чуть переиначив, концовку песни:
Что-то случится.
