class="p1">— Глупости! — сказала Танька. — Лес жалеть. А избы из чего строить? Полы из чего настилать? Лес-то вырастет, ты лучше себя пожалей.
Ося себя жалеть не стала, но и спорить не стала.
Работа поначалу показалась им нетрудной — растаскивать в сторону от просеки мелкие брёвна и ветки, не оттащенные трактором. Но уже к вечеру первого дня чулки у всех изорвались в клочья, Танька умудрилась даже юбку порвать, а кожа на руках и ногах покрылась глубокими кровавыми царапинами.
Вспомнив правило Красного номер два, на утренней поверке Ося попросила разрешения обратиться и спросила, не могут ли им выдать брезентовые штаны и рукавицы или хотя бы только рукавицы. «Сумасшедшая», — отчётливо прошептала сзади Наташа.
Начальник лагпункта, высокий усатый рябой человек, чем-то похожий на Сталина и явно это сходство подчёркивавший, спросил:
— А крем-брюле не хочешь?
Охранники загоготали, начальник ушёл.
Через два дня Ося не вышла на утренний развод на работу. Нарядчик пришёл за ней в барак, привёл к начальнику лагпункта.
— А, это ты, — сказал он. — Всё воду мутишь? В карцер захотела?
— Уж лучше в карцер, — сказала Ося. — Быстрее всё кончится. А вот вам несладко придётся, когда люди начнут десятками умирать от заражения крови.
— Смелая, — протянул начальник, оценивающе оглядев Осю с ног до головы. — Ладно, иди, будут тебе рукавицы.
Вечером в барак пришёл нарядчик, спросил:
— Шить умеет кто?
— Я! — быстро отозвалась Танька Парфёнова. — А что шить надо?
— Да брезент вам привезли, куклам набалованным, — ответил нарядчик. — Рукавицы шить.
— Если бы у меня была шляпа, — сказала Осе самая старая обитательница барака, Елизавета Алексеевна, бывшая графиня, бывшая бестужевка[51], бывшая учительница музыки, — я бы непременно её перед вами сняла.
Через три недели поздно вечером охранник вызвал Осю из барака, привёл её в кабинет начальника лагпункта и вышел, плотно затворив дверь.
— Ну, здравствуй, — сказал ей начальник, и Ося поняла, что он пьян, пьян в дымину, в лоскуты, в стельку. — Есть хочешь? Ешь.
Он указал широким жестом на стол, на котором рядом с пустой бутылкой водки лежала крупно нарезанная буханка хлеба и стояла неровно открытая ножом, точно распоротая, банка консервов.
Ося осторожно присела к столу, пытаясь выиграть время, сообразить, как вести себя.
— Смелая ты, — сказал начальник. — Я люблю смелых. Надоели холуи.
Ося молчала.
— Ешь! — приказал начальник, и Ося осторожно отломила кусочек хлеба.
— Чё ломаешь, всё бери, — сказал он. — Для тебя не жалко. Я тебе знаешь какую жизнь устрою? В мехах ходишь будешь.
— У меня муж есть, — решившись, сказала Ося.
— И что? — отмахнулся он. — Муж где? А я тут.
— Я не хочу его обманывать.
— Как обманывать? — тупо переспросил он. — Зачем обманывать?
— Ну как же, — терпеливо объяснила Ося. — Ведь если мы с вами сойдёмся, то это обман.
Он захохотал и смеялся так долго, что Осе сделалось не по себе. Отсмеявшись, он достал из-под стола новую бутылку водки, зубами сорвал крышку, отхлебнул и спросил:
— Ты чё, не хочешь, что ли?
— Я не могу, — тихо сказала Ося. — У меня муж есть.
— Ну так сделаем, что не будет, — сказал он с пьяной угрозой.
— Я всё равно не смогу. Я люблю своего мужа, — через силу выговорила Ося.
Он ещё раз глотнул из бутылки, встал, покачнулся, ухватился за край стола, крикнул:
— Ну и пошла на…
Ося выскользнула из комнаты, спустилась с крыльца, прислонилась к стене, переводя дух, пересиливая подступившую тошноту. Охранник, поджидавший снаружи, сказал: «Вот дура баба», — и повёл её обратно в барак.
Спустя два дня Осю перевели в болотную бригаду. Работа на болотах считалась самой тяжёлой, обычно мужской: нужно было снимать с поверхности полуметровый растительный слой, тяжеленный, насквозь пропитанный гнилой водой. Слой лопатами разбивали на куски и на носилках относили в сторону. Когда весь слой был снят, устанавливали насос и начинали осушать. Работали по колено в воде, и долго на болотах не выдерживал никто.
— Что случилось? Почему? — накинулась с расспросами Наташа, когда полуживая Ося свалилась вечером на нары, не в силах даже доковылять до столовой.
Ося рассказала.
— Что, совсем не можешь? — шёпотом спросила Наташа.
— А ты бы смогла?
Наташа заплакала, спросила сквозь слёзы:
— Что же теперь будет?
— Одно из двух, — устало сказала Ося. — Или ранняя зима, и тогда я выживу. Или поздняя зима, и тогда нет.
— Закоси под больную, — предложила Танька.
— Ещё пара дней, и притворяться не надо будет, — вздохнула Ося. — Но он мстительный, не позволит мне в лазарете отлёживаться.
Через месяц работы на болотах в Осиной бригаде двое умерли, четверо лежали в лазарете, одна повесилась. Ося держалась из последних сил — из злости, из упрямого желания доказать начальнику лагпункта, что можно жить и без его покровительства. Спасла её Октябрьская революция, очередная, двадцать первая годовщина. Начальник КВЧ, бесцветный, но лощёный человек, всегда подтянутый, всегда, даже в грязь и дожди, в начищенных до блеска сапогах и отглаженной форме, вызвал её к себе, уточнил, заглянув в лежащее на столе Осино личное дело:
— Вы профессиональный художник?
Ося кивнула, болота измотали её так, что ни на разговоры, ни на страх не оставалось сил.
— Мне необходим свежий агитационный материал к Седьмому ноября.
— Боюсь, что не смогу вам помочь, — сказала Ося, показав ему распухшие, в кровавых ссадинах руки.
— Где вы работаете? — удивился он.
— На болотах.
— Почему?
Ося замялась, не зная, как объяснить, он посмотрел внимательно, сказал:
— С завтрашнего дня вы поступаете в моё личное распоряжение. Жду вас у себя ровно в восемь утра. На развод можете не выходить, я распоряжусь.
К Седьмому ноября Таньке прислали посылку, а Осе за ударный труд по производству агитплакатов выдали целых три стахановских пирожка. По случаю праздника заключённых вернули с работы засветло, выступил с речью начальник лагпункта, затем — начальник КВЧ, и всех распустили по баракам. Ося, Наташа и Танька забрались на нары, разложили на чистом полотенце, тоже пришедшем в посылке, свою нехитрую снедь.
— У меня соседка такие пироги пекла, — вспомнила Наташа, разломив пирожок и разглядывая тёмное, плохо пропечённое тесто, начинённое дурно пахнувшей кислой капустой, — пальчики оближешь. Жалела нас с сестрой, каждые праздники нам целую миску приносила. И мы вдвоём всё за раз съедали, представляете, девочки?
Она вдруг заплакала, отвернулась, Ося погладила её по плечу.
— Я всё-таки думала, что напишет, — сквозь слёзы сказала Наташа. — Думала, хоть с праздником поздравит.
— Ты ж сама сказала, что так лучше, — напомнила Танька. — От меня вон тоже брательник отрёкся, даже речь на собрании держал, мол, отрекаюсь, виноват, что просмотрел,
