у неё блестели, на щеках горел непривычный румянец.
— Ты как себя чувствуешь? — поинтересовалась Ося.
— Нормально. А почему ты спрашиваешь?
— Мне показалось, у тебя температура, — дипломатично ответила Ося, а недипломатичная Танька добавила:
— Да потому, что ты лыбишься без причины вторую неделю. И шляешься неизвестно где каждый вечер. Ты, часом, стучать не начала? Да ладно, не обижайся, это же шутка.
Наташа всё-таки обиделась, надулась, отвернулась к стенке, Танька подмигнула Осе, Ося задумалась.
Наташа вдруг села, сказала жалобно:
— Я не хочу, чтобы вы так обо мне думали, даже в шутку.
— Тогда колись, — предложила Танька. — Рассказывай.
Наташа покраснела, тряхнула головой, засмеялась.
— Ну! — прикрикнула любопытная Танька.
— Я влюбилась, девочки, — шёпотом сказала Наташа.
— Во даёт, — восхитилась Танька. — Кого нашла-то, когда успела?
— Помните, я в медпункт бегала на перевязки, нарыв у меня на руке вскочил?
— Во врача? — ахнула Танька. — Во Владимира Сергеича?
Наташа кивнула.
— А он что?
— Он тоже.
— Да он вроде женат?
Наташа перестала улыбаться, спросила сухо, с вызовом:
— Ну и что?
— Ничего, — пожала Танька плечами. — Мне-то что, просто спросила.
Легли спать. Ося укрылась с головой, чтобы не видеть постылый барак, и принялась думать о Янике, вспоминать его голос, его руки, его глаза, его запах. Четыре года его не было рядом, но легче ей не становилось, невозможно было привыкнуть к разлуке.
— Ты меня осуждаешь, — вдруг прошептала Наташа ей в самое ухо.
Ося не ответила.
— Я вижу, осуждаешь, — быстро, лихорадочно заговорила Наташа. — А ты не суди. Ты пойми. Мне двадцать четыре, у меня никогда ничего серьёзного не было, я всё откладывала, всё думала, вот институт кончу, сестру на ноги поставлю. Ты пойми, Оля, если завтра на меня бревно свалится, я так и умру и ничего не узнаю. У тебя был муж, тебе проще, тебе есть что вспомнить. Я тоже хочу, чтобы было что вспомнить. Да, лагерь, и грязь, и вши, и я страшная, но что же делать? Я больше не могу ждать.
— Я не осуждаю, — сказала Ося. — Я завидую.
— Чему?
— Тому, что он рядом.
К весне от Осиного этапа, от прибывших вместе с ней из Котласа женщин едва ли осталась половина. Истощённым, обмороженным, потерявшим надежду людям не помогали ни увеличенный паёк, ни новые валенки. План опять не выполнялся, и начальство мобилизовало местных крестьян с их же лошадьми. Наташин друг, расконвоированный, как многие врачи, рассказывал страшные вещи: как лагерь забирает себе сенокосные угодья, как больные анемией[52] лагерные лошади заражают крестьянский скот, как семью с детьми выкинули из избы, а сруб перенесли в лагерь — расширяли жильё начальнику лагпункта, к которому приехала жена. Наташа пересказывала Осе с Танькой, спрашивала в тоскливом недоумении:
— Ведь это же неправда, девочки? Ведь такого не может быть, как такое может быть? Ну пусть нас держат, как зверей, под палкой и в клетке, но их-то за что?
— Всё может быть, — зло оборвала Танька. — Или ты не насмотрелась ещё?
В конце зимы Танька перестала получать посылки и письма, мать прекратила писать внезапно и без объяснений. Танька отправила ей письмо, второе, потом решилась, написала брату. Разрешалось отправлять одно письмо в месяц, и месяц она терпеливо ждала ответа, повторяя по нескольку раз на дню: «Маманька у меня совсем ещё молодая, сорок пять — баба ягодка опять». Письмо вернулось с пометкой «Адресат выбыл».
— Может быть, их сослали, — предположила Ося.
— Или брат мать запугал, — добавила Наташа.
Танька не ответила, залезла на своё место. Ночью Ося проснулась от того, что нары тряслись крупной дрожью. Ося свесилась с нар, вгляделась в серую зыбкую полумглу, где Танька, лежавшая под ней, заходилась в страшном беззвучном плаче, билась головой о верхние нары, зажимая себе рот кулаком. Ося соскользнула вниз, силой уложила Таньку, прикрыла серым, износившимся до прозрачности одеялом и шёпотом запела материну старую колыбельную:
— W górze tyle gwiazd,
w dole tyle miast.
Gwiazdy miastu dają znać,
że dzieci idą spać.
Ach śpij, kochanie.
Jeśli gwiazdkę z nieba chcesz — dostaniesz.
Czego pragniesz, daj mi znać,
ja Ci wszystko mogę dać.
Więc dlaczego nie chcesz spać?..[53]
Колыбельная была длинная, Танька затихла, успокоилась, сказала хрипло:
— Петь-то не умеешь вовсе.
— Не умею, — согласилась Ося.
— Без души поёшь, одним голосом. О чём хоть песня-то?
— О любви, — подумав, ответила Ося.
Через три дня на лесоповале Ося с Танькой пилили толстую старую сосну. В лесу было сыро после трёх дней дождей, пила с трудом въезжала во влажную кору, они давили из последних сил. Наконец, пропилили сосну почти насквозь, Танька привычно крикнула: «Бойся!» — и пнула толстый ствол. Дерево покачнулось, сначала завалилось немного набок, потом плашмя упало вперёд. Ося подхватила пилу, поискала глазами Таньку — её не было. Ося позвала, никто не откликнулся. Она огляделась: за густой сосновой кроной промелькнул и скрылся в сторону леса Танькин красный платок. Ося замерла, боясь сделать лишний шаг, боясь привлечь внимание охраны. «Стой! — закричали на другом конце просеки. — Побег! Побег!» Началась пальба, беспорядочная и бестолковая, в сторону леса пробежали два охранника с собакой, заключённые повалились на землю, чтобы не попасть под шальную пулю. С четверть часа только и слышно было, что выстрелы, крики и собачий лай. Потом всё стихло, колонне приказали построиться, повели в лагерь. Всю дорогу неверующая Ося истово молилась: «Господи всемилостивый, дай ей убежать. Господи всемилостивый, дай ей убежать».
Колонна вошла в лагерь, начальник вышел к строю, спросил: «Кто был с ней в паре?» Ося сделала шаг вперёд, начальник сказал, не глядя: «В карцер на неделю без вывода». «Пусть карцер, господи милостивый, пусть карцер, — согласилась про себя Ося, — только дай ей убежать».
Карцера боялись, потому что здоровым оттуда не выходил никто. Три дня означали простуду, неделя почти всегда кончалась воспалением лёгких, а уж десять дней в карцере, особенно зимой, означали верную смерть если не сразу, то через несколько месяцев, от туберкулёза. Но Ося не чувствовала страха, странное тупое равнодушие охватило её ещё в лесу, когда лежала лицом в траву и думала, что осталась совсем одна: Наташу друг-врач устроил санитаркой в больничку, а Таньку, даже если и поймают её живой, всё равно расстреляют для примера. В одиночку Осе не выжить, тут Красный прав, и если уж помирать, то лучше побыстрее, и карцер тут только поможет.
Конвойный толкнул её прикладом, Ося покорно пошла
