мне маманя на свиданке рассказала. Но я же знаю, это он со страху. У него дети, трое, мал мала, посадят его, как жена жить будет? А так, разве ж он верит? Да никто не верит, у нас на фабрике, как начали забирать, так все гадают, кому завтра не повезёт.
— А она поверила, — всхлипнула Наташа. — Сестра моя — поверила.
— Малая ещё, — уверенно сказала Танька. — Своей головы нет.
— С другой стороны, — сказала Наташа, — значит, я её правильно воспитала, если она от меня отказывается, потому что верит. Я ей ещё в пять лет объяснила, что в нашей стране сирот не бывает, Родина — для всех мать.
— Ты ещё скажи, Сталин — для всех отец, — не удержалась Ося. — Как ты можешь? Как можно любить страну, которая разлучила вас ни за что, за опечатку?
— Не страна нас разлучила, — возразила Наташа, — а следователь. Следователь — это ещё не вся страна.
— Верно. Сажал тебя следователь, а вся страна была в это время так занята рукоплесканиями отцу народов, что даже не заметила, как тебя, меня и ещё многие тысячи посадили ни за что.
— Всё, хорош, — велела Танька. — А то опять поссоритесь. Давайте лучше по пирожку съедим да кипяточку выпьем за то, чтобы маманя почаще мне посылочки слала, чтобы поскорее несчастья наши кончились и чтобы вышли мы отсюда, как и вошли, молодые да красивые.
Наташа засмеялась, напряжение спало.
2
После ноябрьских праздников начальник КВЧ вызвал к себе Осю, сказал, что очень доволен её работой, и объяснил, что теперь она будет штатным лагерным художником.
— В ваши обязанности будет входит следующее, — покачивая носком блестящего скрипучего сапога, перечислил он. — Изготовление агитационных материалов к праздникам, обновление лагерных номеров на одежде заключённых, изготовление табличек для трупов.
— Каких трупов? — не веря тому, что слышит, переспросила Ося.
— Трупов заключённых, умерших естественной смертью или застреленных при попытке побега, — пояснил он всё так же сухо. — Жить вы будете по-прежнему в бараке, но выходить только на третий развод.
Ося молчала, глядела на него во все глаза.
— У вас есть вопросы? — поинтересовался он, нахмурившись.
— Я не буду писать таблички на трупы, — тихо сказала Ося.
— Вы понимаете, чем рискуете? — всё так же ровно, не удивляясь, спросил он.
Ося не ответила, она просто не знала, что можно ему сказать.
— Можете быть свободны, — сказал он, не глядя на неё.
Утром на разводе Осю вызвали на лесоповал.
— Размазня ты, — сказала Танька. — Не умеешь зацепиться.
— Да при чём тут я, — вяло возразила Ося. — Просто праздники кончились, нужды во мне больше нет.
— А ты бы сама придумала. Сказала бы, что 23 Февраля скоро или там 8 Марта. А то бы плакат за чистоту изготовила.
Ося пожала плечами, объяснять не хотелось, да и вряд ли смогла бы она объяснить.
— Вы же работаете, — сказала она, — и ничего.
— У нас выбора нет, — разозлилась Танька. — У меня бы выбор был, в тёплое местечко пристроиться или на лесоповале вкалывать…
— Пристроилась бы, от нас бы ушла, — вставила Наташа.
— Может, и вам бы ещё помогла, ежели бы получилось, дуры бестолковые, — совсем уже рассердилась Танька.
Сердились они друг на друга всё чаще и чаще: выматывала тяжёлая работа на морозе и угнетало постоянное чувство голода. Голод присутствовал неотступно, превратился в несменяемый фон их жизни, не проходил, даже когда они ели, и пайка с пугающей быстротой приближалась к концу, не принося ни сытости, ни удовольствия. Ося переносила голод легче других, видимо, сказывалась киевская выучка, но и её не оставляло тянущее, сосущее чувство, словно кто-то зажал все её внутренности в кулак и не отпускает. Почти каждое утро из барака выносили людей — кого в больничку, а кого и прямо к ограждению.
Началась эпидемия пеллагры, по лагерю бродили толпы отёчных, вялых, плохо соображающих людей, для которых не было места в больнице, но и на работу их гнать не имело смысла. К тяжёлому барачному запаху примешался новый, острый, химический, мешавший Осе спать. Это кетоны, объяснила Осе соседка по нарам, они так пахнут, когда расщепляются в печени, когда голодающий организм начинает поедать сам себя. Ося глянула удивлённо, женщина сказала: «Я профессор физиологии Казанского университета. Что, не похоже?»
Лагерь не выполнял план, начальник бесновался на поверках, призывал выполнить и перевыполнить, угрожал добавить срок, снизить паёк, обещал снизить срок, повысить паёк — не помогали ни палка, ни пряник. Угрюмые, голодные, оборванные женщины вяло тюкали топорами, с трудом удерживая их в руках, вяло возили туда-сюда двуручными пилами, не в силах ни пропилить до конца, ни вытащить пилу из запила. Счастливчиков спасали посылки. Из них троих посылки получала только Танька, Ося с Наташей деликатно отходили в сторону, когда она вскрывала свой ящичек, укрывшись одеялом от марух и прочих желающих поживиться. Танька продолжала честно делить на троих всю присланную еду, но Ося замечала, каким взглядом провожала она каждый отданный кусок. Самой Осе иногда подкидывали хлеба уголовницы, желавшие отправить домой или подарить сердечному другу портрет. Но таких становилось всё меньше, даже уголовницы с трудом добывали пропитание, к тому же многих Ося уже нарисовала.
В декабре прошёл слух, что сняли Ежова.
— Вот видите, — обрадовалась Наташа, — правда есть. Его расстреляют. А нас отпустят.
— Хорошо бы, — с сомнением протянула Танька.
Ося была уверена, что лучше не станет, потому что не в Ежове дело, но промолчала, не желая лишать подруг пусть крохотной и недолгой, а всё же надежды.
Оказалось, что надежда была не пустой. В январе тридцать девятого в лагерь нагрянула комиссия. Откуда она взялась и с какой целью прибыла, никто не знал, и по лагерю поползли фантастические слухи, что председатель комиссии — то ли племянник, то ли двоюродный брат Сталина (другие говорили — Ленина), что лагерь расформировывают, потому что начинается война с финнами, что отбирают людей для работы в секретном проекте.
Через неделю после приезда комиссия начала вызывать заключённых на беседу. Оптимисты уверяли, что их отпустят, пессимисты были уверены, что расстреляют. Вызвали и Осю, спросили, сколько ей выдавали вазелина как средства от обморожения. Ося засмеялась. Спрашивавший, мужчина в военного покроя френче, но без петлиц, сказал сухо: «Ясно. Можете быть свободны». Комиссия провела в лагере месяц и уехала. Через неделю им объявили, что повышают пайки, даже тем, кто не выполнял нормы, выдали новые валенки тем, у кого совсем развалилась обувь, и добавили ещё одну комнату в лазарете.
— Я была права, — заявила Наташа. — Вот увидите, нас скоро отпустят.
Глаза
