к БУРу. Впихнув её в крошечную, два на два, комнату без окон, солдат захлопнул дверь. Ося нащупала в углу нечто вроде помоста, сделанного из тех же сучковатых жердей, что и барачные нары, залезла на него, улеглась и подумала, что в карцере не так уж плохо: впервые за последний год она осталась одна, ничем не занята, можно обдумать как следует всё, что так долго она откладывала на потом из-за нехватки сил и времени. Лежать на жердях было неудобно, но сидеть было ещё неудобней, ноги не доставали до пола, жерди прогибались и слегка раскачивались наподобие гамака. Через полчаса охранник открыл дверь, силой стащил её с помоста, пнул сапогом для острастки и ушёл. Едва закрылась дверь, Ося снова легла.
Так воевали они до ужина. Вечером, получив триста граммов карцерной пайки — в наказание за плохое поведение её лишили баланды, — Ося снова улеглась и принялась медленно, вдумчиво есть, разжёвывая каждый кусочек до жидкой кашицы. Этому тоже научил её Красный — чем медленнее ешь, тем сытее будешь.
Когда через неделю, шатаясь от слабости и прикрывая рукой глаза, болевшие от света, Ося вышла из карцера, конвойный приказал: «Налево». Барак Осин стоял справа от БУРа, но она не удивилась, на это не осталось сил, просто покорно побрела туда, куда вёл конвойный. Он привёл её к главным воротам, Ося подумала вяло, что, наверное, переводят в другой лагерь, но конвойный, неприятно осклабившись, остановился возле какой-то маленькой серой кучи, лежавшей у всех на виду возле самых ворот. Ося глянула пристальней на кучу. У ног конвойного, на серой пыльной земле бесформенной грудой лежало то, что когда-то было Танькой, весёлой, звонкоголосой, неунывающей Танькой, с которой полтора года Ося делила хлеб и нары, но которую узнала сейчас только по красной косынке. На том, что когда-то было Танькиной шеей, висела табличка «Так будет с каждым, кто осмелится бежать».
Сзади послышались шаги, подошёл начальник КВЧ, вежливо кивнул Осе. Она подняла на него глаза, снова опустила их на Таньку и поклялась себе всем святым, что есть на свете, что выживет, непременно выживет и расскажет. Расскажет всем, кто захочет и не захочет слушать, кто поверит и не поверит. Найдёт Танькину мать, Танькиного брата и расскажет. Выживет и расскажет.
3
В августе, когда совсем уже не осталось в лагере людей, способных на тяжёлые работы, пригнали новый этап. Лагерники, только что вернувшиеся из столовой, жадно подглядывали сквозь мутные, плохо мытые окна, каждому хотелось встретить знакомого или хотя бы земляка, узнать, как там жизнь в родных местах, расспросить про семью и друзей. И каждый боялся, у каждого замирало сердце, если лицо в проходящей мимо колонне казалось слишком знакомым, родным. В Осином бараке, где уголовников было не так много, всё больше 58-я, плохо пережившая зиму, почти треть мест была свободна. Конвой привёл человек сорок новеньких, впихнул внутрь, старший крикнул: «Дневальная, разберись!» — и захлопнул дверь.
Новенькие стояли у двери робкой плотной группой. Бессменная дневальная Елизавета Алексеевна подошла, поздоровалась, показала на свободные места. Женщины разбрелись по бараку, лежавшие на нарах следили за ними с любопытством. Ося знакомых не ждала, а потому сразу вскарабкалась на свой верхний этаж и принялась повторять английские модальные глаголы: Елизавета Алексеевна, всё детство проведшая в Лондоне, после долгих уговоров согласилась учить её. Английский помогал забывать о тяжёлой ненависти, не оставлявшей Осю с того дня, как она вышла из карцера. Ненависть изматывала, утомляла физически, словно груз её имел настоящий, ощутимый вес, а сил и так уже не было: с новой своей напарницей Ося нормы не вырабатывала и всё лето просидела на минимальном пайке. Так что английский ещё и помогал отвлечься от тянущего, жмущего чувства голода.
Женщины проходили мимо, Ося провожала их невидящими глазами, пока не зацепилась взглядом за знакомое лицо. Высокая, измождённая, но всё ещё очень красивая женщина в грязной и рваной меховой шубке тоже смотрела на Осю, сдвинув брови, словно что-то припоминая. Память на лица у Оси была профессиональная, и женщину она узнала сразу, несмотря на короткую стрижку и худобу.
— Здравствуйте, Татьяна Дмитриевна, — сказала она, спрыгнув с нар и подойдя поближе. — Я — Петина няня, Ольга Станиславовна, помните?
Женщина охнула, губы у неё задрожали, она попыталась выговорить что-то, но так и не смогла, только заплакала тихо, привычно, почти равнодушно. Ося взяла её за руку, отвела на Танькины пустые нары, усадила, достала из своего НЗ сухарик, протянула ей. Татьяна Дмитриевна замахала руками, зашептала лихорадочно:
— Не надо, не давайте мне ничего, не тратьте на меня сил. Вы не знаете, с кем вы имеете дело. Мне не нужно жить, ни к чему.
— А Петя?
— И Пете будет лучше без меня. Я… У меня… Вы не знаете, что я сделала.
— Подписали протокол? — предположила Ося. — Так его все почти подписывают.
— Нет, хуже, гораздо хуже. Вы, вы особенно, вам не надо со мной.
Она встала, попыталась уйти, Ося удержала её, снова усадила на нары, попросила:
— Расскажите. Вам легче станет. А осуждать здесь некому, все в одной лодке.
— Легче мне и на том свете не станет, — оборвала Татьяна Дмитриевна. — Впрочем, всё равно. Я скажу вам, скажу, чтобы вы знали, чтобы не думали. Я — сексот[54], понимаете? Я доносчик, стукач. Людей сажали по моим доносам, понимаете? Я на Марго доносила, на вас доносила. Что вы так смотрите? Не смейте жалеть меня, меня не за что жалеть.
— Вас били?
— Не били. Меня не били. Меня даже не били, понимаете? Я просто… Они обещали отпустить брата. Он умирал, ему в тюрьме отбили почки, я должна была спасти его любой ценой. Он гений, он учёный, он с Бором переписывался. Муж сказал, что сделать ничего нельзя, но я не могла это принять, не могла.
— Спасли?
Татьяна Дмитриевна не ответила, отвернулась.
— Зачем же они вас арестовали?
— Мужа тоже арестовали, — не поворачиваясь, сказала Татьяна Дмитриевна. — Я поняла, что всё равно, что лучше в петлю, но я струсила, я не смогла в петлю, я оставила Петю с мамой, пошла к прокурору и сказала: «Арестуйте и меня, я не могу больше молчать, я выйду на площадь и буду кричать, что же происходит с нами». Сначала меня в психушку отправили на экспертизу, но там сказали, что я нормальная, что я — враг народа, который под влиянием нервного срыва, вызванного арестом мужа, показал своё истинное нутро.
Ося взяла её за руку, она отдёрнула
