руку, прижалась лбом к деревянному столбу, на котором держались нары, спина её и длинная красивая шея затряслись. Ося принесла ей воды, она оттолкнула кружку, упала лицом вниз на грязный соломенный матрац и затихла. Ося вскарабкалась на свои нары, не зная, что ещё сделать и можно ли ещё что-то сделать. Утром Татьяна Дмитриевна ушла, не попрощавшись, и Оси с тех пор всячески избегала. Нары заняла тихая, отрешённая женщина непонятного возраста по фамилии Немировская, казавшаяся Осе смутно знакомой. Ося несколько раз пыталась с ней заговорить, женщина отвечала вежливо, односложно, глядя в сторону. Ося оставила её в покое.
С приходом новеньких урки оказались в абсолютном меньшинстве, и жить в бараке стало легче. Прекратились драки с поножовщиной и пьяные оргии, сошли на нет бесцеремонные блатные шмоны, вокруг зазвучала почти правильная, почти человеческая речь. Новенькие, ещё не доведённые голодом до унизительного физического и нравственного бессилия, пытались наладить подобие нормальной жизни, читали лекции, пели хором по вечерам, делали друг другу причёски, даже уговорили начлага в обмен на ударную работу разрешить танцы. По воскресеньям из соседней мужской зоны приходили мужики с гармошкой, играли, и молодые женщины танцевали. Ося оставалась в бараке: от вида одетых в рваньё, неухоженных, измождённых женщин, топчущихся в обнимку на пятачке между БУРом и наблюдательной вышкой, уровень её ненависти зашкаливал за пределы выносимого. Только через месяц она заметила, что Немировская тоже остаётся в бараке.
— Я не люблю танцевать, — как-то сказала она, перехватив Осин любопытный взгляд. — Я, видите ли, балерина, бывшая прима-балерина Мариинского театра. Для меня танец — это работа.
— Вот! — воскликнула Ося — Вот где я вас видела.
Женщина улыбнулась, сказала:
— Возможно. А вы почему не танцуете?
— Потому что это унизительно. Эти попытки изобразить нормальную жизнь, как будто ничего особенного не происходит, как будто можно жить и так.
— Так ведь ничего особенного и не происходит, — улыбнулась Немировская. — Люди на воле так же ходят на работу, и так же обязаны выполнять норму, и так же не могут говорить то, что думают, и иметь, что хотят. Разница только в том, что они немного лучше одеты и немного больше едят. Так почему же там танцевать можно, а здесь — нельзя?
— Там живут свободные люди, а здесь рабы. Нет ничего отвратительней рабов, изображающих свободных людей.
— То есть рабам веселиться не положено?
— Рабы должны воевать за свою свободу, а не изображать её.
— У меня был поклонник, профессор-орнитолог, — сказала Немировская, улыбаясь своей странной, мерцающей, как у чеширского кота, улыбкой. — Он как-то объяснил мне, почему большие птичьи стаи всегда летают клином. Самые сильные птицы всегда летят впереди. Летящие за ними используют завихрения воздуха от их крыльев и так экономят силы. Но сильных всегда мало, и поэтому — клин. Если бы они летели в ряд, многие просто не долетели бы. А вы хотите, чтобы все вели себя как вожаки.
— Я хочу, чтобы люди вели себя как люди, — вспыхнула Ося. — Обычные люди, с минимальным чувством собственного достоинства.
— Люди с чувством собственного достоинства, как правило, плохо ходят строем, поэтому их осталось мало.
Ося глянула внимательно, такие речи ей ещё не доводилось слышать в лагере.
— Не бойтесь, — сказала Немировская. — Я не сумасшедшая и не стукач. Я наблюдала за вами целый месяц и знаю, что с вами можно быть откровенной. Я привыкла молчать, люди обычно не разделяют моих взглядов, но иногда так хочется перемолвиться хоть парой слов.
— А какие у вас взгляды? — радуясь редкой возможности говорить открыто, спросила Ося.
— Очень простые. Я не верю, что тот, кто был ничем, может стать всем просто так, потому что какие-то теоретики решили, что так правильно, или потому, что ему обидно, что он никто. Но я верю, что каждый может стать кем угодно, если у него есть хорошие руки или голова, а лучше — и то, и другое.
— А если у него нет?
— Если он не умеет работать ни руками, ни головой, а только языком, да и то с грехом пополам, почему же он должен стать всем? И когда такие люди становятся всем, я не признаю их права над собой. Но я не требую того же от других, и в этом между нами разница. Вы пытаетесь мерить всех одной меркой, хорошей, правильной, идеальной даже меркой, но одной для всех. Вы не ханжа, вы и себя мерите этой же меркой, но ведь это их метод, этих строителей нового мира, — всех подгонять под одну мерку, у них только мерка другая.
— А вы? Как вы мерите?
— Никак. Люди разные, и силы у них разные, и умения разные, и правды разные. Не измеришь.
— Значит, абсолютных истин для вас нет?
— Есть. Но очень немного. Десять заповедей — вот и вся моя абсолютная истина. Наша нынешняя власть нарушила их все, потому и потеряла моральное право управлять мной.
— Тем не менее она это делает, — заметила Ося. — Она выхватила вас из театра и забросила сюда.
— Она думает, что она это делает. Внутренней свободы, свободы думать что хочу, не боясь того, до чего додумаюсь, у меня отнять невозможно.
— Очень даже возможно. Пеллагра очень быстро лишает способности думать, — возразила Ося.
— Если я не смогу думать, я не стану жить, — притушив свою странную улыбку, ответила Немировская. — Вот и выйдет, что они всё равно меня не поймали.
— А люди? Если вокруг вас страдают люди?
— Ещё один поклонник как-то процитировал мне царя Соломона: «Важно понять, что может быть, а чего быть не может. И то, что может быть, — сделать, а то, чего не может быть, принять в утешении».
— Но как же люди? — упрямо повторила Ося. — По вашей же теории, самые сильные должны лететь во главе клина.
— Я не сказала, что они должны, — снова улыбнулась Немировская. — Я сказала, что они могут. Если захотят.
— А вы не хотите?
— Нет. Я не люблю убеждать, не люблю бороться, мне интереснее наблюдать, как это делают другие.
— Если все будут думать, как вы, никогда ничего не изменится.
— Все не будут думать, как я, — усмехнулась Немировская. — Для этого у них слишком мало ума или слишком много гонора. А вот вам я советую. Сосредоточьтесь на себе. Перестаньте всех жалеть и за всех воевать. Вы человек сильный, но и вам стоит поберечь силы, если вы хотите выжить.
Ося задумалась, Немировская тоже замолчала. За окном играли «Амурские волны», музыка мерно взлетала и падала, и вправду напоминая Осе волны, бьющиеся о каменный невский
