хорошо ехали. Далеко, правда, не разглядишь толком.
— Аэросани? — изумился я. — Настоящие?
— Уж небось, — засмеялась Катька. — Мы тоже кой-где побывали, кой-чего повидали, правда, Володя?
Корнеев помычал что-то невразумительное.
— А телевизор у тебя есть?
— Есть.
— У всех в городе есть?
— Почти. Желающих много, телевизоров в продаже мало.
— Почему? Их трудно делать?
— Должно быть, — ответил я, решив, что проблемы планового хозяйства ей объяснят без меня.
— А что ты больше любишь: фильмы смотреть или книжки читать?
— Наверное, всё-таки читать.
— Я бы больше фильмы любила, — сказала она мечтательно. — Я все книжки уже по сто раз перечитала. А кино тоже можно много раз смотреть? Тётя Лена сказала, что все актёры очень красивые. Я люблю красивых. Тётя Лена в молодости была красивая. И бабушка.
— Ты тоже ничего, — брякнул я. Она смутилась, покраснела, посмотрела на меня искоса, словно проверяя, не шучу ли, не смеюсь ли над ней. Корнеев глянул на меня недобрым, оценивающим взглядом.
— Бывают и некрасивые артистки, — сказал я, чтобы прервать неловкое молчание. — Вот Фаина Раневская, например, — она гениальная актриса, но совсем, совсем некрасивая.
— Зачем же на неё смотрят?
— Играет замечательно. А какие книжки ты читала?
— Все, какие есть у нас, какие папка с Володей для меня раздобыли. Все тридцать шесть штук. А ты сколько книг прочёл?
— Не знаю, — удивился я. — Не задумывался. Тысячу, наверное, или полторы.
— Брось заливать, — сказал Корнеев.
— Почему заливать? — обиделся я. — Я читаю одну, иногда две книги в неделю, сам посчитай, сколько это выйдет за пятнадцать лет.
— Две книги в неделю, — повторила Катька, и глаза у неё сделались совершенно круглыми, как у совы. — Сколько ты всего знаешь, наверно.
— Тыщу книг прочёл, а белячка не может освежевать, — презрительно бросил Корнеев.
— Ему не надо в городе зайца свежевать, — рассудительно возразила Катька. — А сколько у тебя знакомых, Андрей?
— Как это?
— Ну, сколько ты людей на свете знаешь? Я двадцать три знаю.
Я засмеялся, она обиделась, на сей раз сильно, закусила губу, пытаясь удержать слёзы, но они всё равно брызнули. Она сердито вытерла их кулаком, сказала:
— Володя верно говорит, тебе нас не понять. Но мы тоже не лыком шиты, смотри.
Она вскочила, подошла к двери, раскрыла её, села на пол в дверном проёме, уперлась руками и ногами в стенки проёма, вскарабкалась до самого верха, до потолка. Потом так же в распорку спустилась вниз, посмотрела победно, спросила:
— Слабо?
— Слабо, — признал я. — Да ты просто Маугли, Катька.
— Я знаю про Маугли, — гордо сказала она. — Мне дядя Лёва рассказывал.
— А ещё про кого знаешь?
— «Евгения Онегина» наизусть знаю, хочешь, расскажу?
— Верю.
— А что я про городскую вашу жизнь не понимаю, так и ты про нашу тоже не слишком…
— Я не над тобой смеялся, Катька. Просто в городе нельзя так спрашивать, сколько ты человек знаешь. Я каждый день сотни людей встречаю в метро, в магазине, в университете. Я их знаю или не знаю? С соседями своими каждое утро здороваюсь, я их знаю?
— Что, даже соседей не знаешь?
— Откуда? Меня дома нет целый день, я то в универе, то в библиотеке, то…
Я осёкся, Катька глянула с очень женским интересом, Корнеев встал, приказал:
— Пошли, Катерина, поздно, спать пора.
— Ты иди, Володечка, если устал, — ласково сказала она. — Мне ещё поговорить охота.
Корнеев снова плюхнулся на топчан.
— А у тебя какой фильм самый любимый? — спросила Катька.
— Думаю, «Солярис».
— Это про что?
— Про космос, как люди жили в космическом корабле.
— А мы спутник видели, много раз. Знаешь, когда дядя Лёва узнал про спутник, он заплакал, и тётя Лена его утешала. И дядя Вася утешал. А бабушка сердилась. А книжка какая у тебя самая любимая?
— «Властелин колец». Это про хоббитов, это такие люди маленькие, вроде гномов, но добрые.
— Взаправдашние? — вновь округлив глаза, спросила Катька, и я закусил губу, удерживаясь из последних сил. — И что они делали, хоббиты?
— Жили, воевали. Жили, между прочим, в подземных домах, совсем как вы. Знаешь, Кать, я в Ленинград вернусь, я тебе много книг пришлю, целый ящик.
— Ой, правда? — Она вскочила, подбежала ко мне и чмокнула в щёку.
Корнеев бормотнул что-то недовольное, она клюнула в щёку и его, спросила умоляюще:
— Ведь ты же мне их принесёшь, правда, Володечка?
— Принесу, — буркнул Корнеев, краснея.
— Всё-таки здорово, что ты к нам пришёл, Андрей, — сказала она, со вздохом опускаясь на чурбачок. — А то у нас тут всё про охоту, да про рыбалку, да как мясо на зиму солить. С тётей Леной и с дядей Лёвой можно говорить о чём хочешь, но я все их рассказы уже наизусть знаю. Расскажи ещё что-нибудь. Например, какое в Ленинграде небо?
— В Ленинграде странное небо, — сказал я, подумав. — Оно всегда в облаках, но всё время разное. Над Невой — одно, над Фонтанкой — другое, на Мойке — третье. Ленинград вообще очень разный. Он — как театр, такой город-театр, понимаешь, сегодня в нём одно представление, завтра — другое. Даже Медный всадник разный, иногда — гордый, иногда — злой, иногда — напуганный.
Утром едешь в универ, садишься в метро, дождик капает, все нахмуренные, воротники подняли, шарфами замотались, друг от друга прячутся, а вышел из метро — на улице солнечно, ветерок, листья рыжие, золотые, багряные, так горят, что даже на лицах отражаются, всё такое тёплое вокруг. И люди теплеют.
Вечером из универа вышел — опять другой город. Свет прозрачный, серый, по небу словно огненные драконы ползут, за ними хвосты белые, длинные, кудрявые, отражаются в Неве, но не гладко, не ровно, потому что ветер и рябь. Получается, что наверху — небо мёртвое, застывшее, а внизу, в реке, — живое, движущееся.
Катька прижала к щекам сжатые кулачки, зажмурилась, прошептала:
— Как хорошо! Попасть бы туда хоть на денёк, хоть на часок.
— В тайге не хуже, — сказал Корнеев. — Всё, Катерина, спать.
Он взял её за руку и бесцеремонно вытащил из комнаты. Я повалялся немного, открыл дневник и снова закрыл его, и отправился на кухню в поисках чая и собеседников. На душе было очень неспокойно, и одиночество только усиливало это неспокойствие.
На кухне сидел пожилой лысый мужчина, видимо, Васькин дед, подшивал унты огромной иглой. Увидев меня, он кивнул, спросил:
— За чаем пришёл или за разговором?
— За тем и другим, — ответил я.
Мужчина засмеялся, сказал:
— Чайник на шестке.
Я огляделся, но никакого шеста не увидел.
— Не знаешь, где шесток? — спросил мужчина. — У тебя что, бабки в деревне нет?
— Нет, — виновато
