id="id18">
Глава девятая
Война
1
В начале июня Осю вернули из слабкоманды в лагерь. Наташа обрадовалась, принялась рассказывать последние лагерные новости, кто умер, кого перевели на другой лагпункт, кто выбился в придурки — так называли в лагере заключённых, занятых на лёгких работах. Ося слушала вполуха, смотрела на счастливую, стесняющуюся своего счастья Наташу и думала о Янике. Пять лет кончились ещё в феврале, теперь он мог писать ей, скорее всего, уже написал и не раз. Что подумает он, не получив ответа? Решит, что она бросила его, предала? Напишет на фабрику или соседке? Соседка, наверное, ответит, и тогда он узнает, что ребёнок умер, а Ося в лагере. Как справится он, как переживёт? Как будет искать её? Редактор в Детгизе сказала, что она друг Яника, можно написать ей. Но писать из лагеря — значит, ставить под удар чужую жизнь, жизнь хорошего человека, и так уж, может быть, висящую на ниточке.
— …в Ленинград, — сказала Наташа, и Ося вздрогнула.
— Ты меня совсем не слушаешь, — обиделась Наташа.
— Прости, что-то мысли разбегаются, — извинилась Ося.
— Какая-то ты не такая стала, Оля. Ты раньше была как струна, вся звенела, а сейчас даже не дребезжишь.
— Красиво, — усмехнулась Ося. — Да только звенеть нет толку, всё равно не дозвенишься. Так, говоришь, Владимир Сергеич попросил у жены развод. И что теперь?
— У него срок через десять месяцев кончается, если не добавят, он выйдет на поселение, и мы поженимся. Тогда можно и ребёнка завести, представляешь, Оль?
— Представляю, — через силу сказала Ося. — Поздравляю.
Наташа ушла, недовольная и обиженная. Ося легла на нары, подумала со вздохом, что завтра опять начинается лесоповал и что Наташа права, что-то сломалось в ней, порвалась какая-то очень важная струна, и как поправить это, она не знает.
То ли Ося откормилась в слабкоманде, то ли новая напарница работала хорошо, но всю первую неделю они перевыполняли норму и даже получили двести ударных граммов в конце недели. Новую напарницу звали Даша, её забрали с третьего курса мединститута. На студенческой вечеринке её подвыпивший приятель рассказал анекдот. Утром, протрезвев и вспомнив, он в ужасе помчался в НКВД доносить сам на себя, прежде чем кто-то другой успеет донести на него. В НКВД его понимающе выслушали, посмеялись и ласково попросили составить список всех присутствовавших на вечеринке. Приятель отказался, но собеседники проявили настойчивость, и через месяц за решёткой оказалась вся компания, все семнадцать человек, включая Дашу. Сама Даша пресловутый анекдот впервые услышала от следователя; когда его рассказывали, она делала бутерброды на кухне.
— Был бы хоть анекдот хороший, — смешно тараща глаза, возмущалась она. — А то чушь какая-то, вот послушай. Одна старушка впервые в жизни увидела верблюда, заплакала и говорит: «Посмотрите, до чего советская власть лошадь довела».
— Чушь, — улыбаясь, согласилась Ося. Даша ей нравилась. В ней не было ни Осиной тяжёлой ненависти, ни Наташиного тоскливого недоумения, лишь спокойное приятие удара судьбы и железная решимость этот удар выдержать.
— Бывают хорошие времена, бывают плохие, — сказала она Осе. — Нам выпали плохие, что ж делать. Надо жить, может быть, ещё доживём до хороших.
«Не бывает плохих времён, бывают плохие люди», — хотела ответить Ося, но промолчала, забралась на нары, улеглась и закрыла глаза. Безразличие и равнодушие, что окутали её, словно облаком, после смерти Таньки, сгустились за прошедший год в толстую непроницаемую вату, она задыхалась в этом коконе, но выбраться не было ни сил, ни желания. Кокон мешал дышать, но и чувствовать тоже мешал, ей больше не было ни обидно, ни больно, ни страшно, ни грустно — ей было холодно, голодно и всё равно. Наташа перестала к ней приходить, Даша поглядывала осуждающе, Ося молчала. Молча вставала, молча выпивала свою утреннюю чашку кипятка, молча съедала пайку, молча шла на лесоповал, в полном молчании десять часов пилила здоровенные, не обхватишь, сосны. Вечером молча тащилась обратно в зону, молча выхлёбывала в столовой баланду.
Первые месяцы после освобождения Яника она ждала писем, бегала к почтовому столбу, перечитывала по нескольку раз неуклюже накарябанные на фанере фамилии, потом ждать перестала. Только заветная тетрадка и три карандаша всё ещё немного согревали ей душу, вызывали хоть какие-то, смутные, сложные, печальные, но всё же чувства. Иногда поздно ночью, если даже смертельная усталость не проваливала её в сон, если не спалось и никакой кокон не помогал, она перелистывала тетрадку, рассматривала при тусклом свете барачной, никогда не гаснущей лампы полустёршиеся наброски ленинградских мостов и набережных и не верила, что когда-то жила в далёком прекрасном городе, ходила в театры и на выставки, рисовала, любила и была любима.
В конце июля настали наконец тёплые дни. Ося выстирала свою телогрейку — брезгливость ещё сохранилась в ней, всё ещё было ей не всё равно, грязное носить или чистое, — и повесила у печки сушиться, а на работу пошла в стареньком ленинградском пальтеце, которым обычно укутывала ноги по ночам. И только после построения, только на выходе из зоны вспомнила, холодея, что тетрадку и карандаши, которые прятала в тайном кармане пальто, она вынула, чтобы не отобрали при шмоне, а спрятать забыла, так и остались они лежать под матрацем.
День тянулся невыносимо медленно, Ося то считала всё вокруг — ветки на срубленном дереве, листы на соседнем кусте, зубья на старой тупой пиле, то разглядывала небо, пытаясь понять, скоро ли стемнеет, скоро ли поведут их обратно в зону. Даша больше не работала с ней в паре: под благовидным предлогом, что встретила землячку, она нашла себе напарницу покрепче. Осе досталась такая же доходяга. Вместе они не вырабатывали и половины нормы, и Ося снова сидела на минимальном пайке. Но ни норма, ни паёк не занимали её сейчас, а только невозможно, нестерпимо медленно тянущееся время. Едва прозвучал сигнал, она побежала строиться, далеко обогнав напарницу. Колонна потянулась обратно в лагерь. Осе казалось, что женщины шагают неестественно медленно, люди не умеют, не должны так медленно ходить. Наконец показались впереди лагерные ворота, заскрипели, открываясь. За воротами уже стояла охрана, готовая к вечернему шмону. Привычными пятёрками женщины заходили в зону, покорно расстёгивали телогрейки, развязывали платки, солдаты равнодушно умело шарили по ним руками, всё было как всегда, но у Оси сжалось сердце от неприятного, недоброго предчувствия. Уже потом, уже вспоминая, она поняла, что в лагере было слишком шумно, слишком светло, тогда же просто побежала — медленно, задыхаясь и спотыкаясь, но всё ж таки побежала в барак, едва закончился шмон.
