Интересно же!
– Смотрите, смотрите, вам-то хорошо! А мне теперь… – всхлипнул мой обреченный друг и побрел куда глаза глядят.
– Вы за ним присматривайте! – посоветовал пижон и снова уставился на ткачиху.
Чтобы взять гас, ударница пружинисто присела, чутко подалась вперед, вытянув сложенные, кулачок к кулачку, руки и оттопырив тугой зад, похожий на две мандолины, приставленные друг к другу: вместо волейбола я зачем-то два месяца ходил в кружок народных инструментов при Доме пионеров, где выучился выщипывать на струнах русскую песню «Не лети ты, соловей!». Мяч, жестко принятый Тамарой, взлетел высоко вверх, так, что все задрали головы, а упал на землю почти впритирку к сетке на стороне соперников, которые даже сообразить ничего не успели.
– Ура! 20:10! – вскричала, торжествуя, попутчица, а отчим обнял и расцеловал ткачиху к явному неудовольствию жены.
Тем временем Ларик, сгорбившийся под ударами судьбы, побрел прочь. Бросать друга в таком подавленном состоянии было нельзя, хотя я, конечно, постоял бы еще в волнующей близости от Зои, она болела так страстно, что раскраснелась и растрепала прическу, хватаясь за голову при неудачах своей команды. Да и «сержант Лидка» во всю уже кокетничала со Степкой Фетюком, заливавшим, будто может одной левой уконтрапупить в волейбол любого разрядника, а этого крючконосого выпендрежника с рыжей козой и подавно. Одна беда: выпивших на площадку не пускают.
Спохватившись, мы с Лиской побежали догонять бедного князя, скрывшегося за поворотом. Подхватили его под руки, тараторя духоподъемную чепуху, и, взяв правее, спустились по кипарисовой аллее, миновав афонский рыночек, совсем опустевший к вечеру. Голодные чайки, отгоняя робких голубей, жадно клевали оставшийся после торговли съедобный мусор. Как пернатые свиньи! Краем приморского парка, спугнув целующуюся в зарослях парочку, мы вышли к шоссе, перебежали его, оказались на набережной напротив кафе с мозаикой, изображающей шашлычный пир, и побрели вдоль пустого вечернего пляжа. Мутная, коричневая, как кофе с молоком, вода успокаивалась, но низкие, усталые волны еще накатывались, шурша, на гальку. В береговых низинах стояли лужи. Деревянные лежаки подальше от греха сложили один на другой высокими, в человеческий рост, стопами.
«Сквозь столько слоев никакая принцесса, даже Зоя, не то что горошину – булыжник не почувствует!» – зачем-то подумал я.
Солнце выпало из фиолетовых туч, и ослепительный рыжий шар оседал в море. В воздухе пахло соленой свежестью и скорыми южными сумерками. Когда мы миновали серое здание милиции, Ларик остановился как вкопанный и прорыдал:
– Я не пойду домой.
– А куда ты пойдешь? – удивилась Лиска. – В Турцию?
– Не знаю… Я в Армавир уеду, к тете Ане, и с Павликом напьюсь.
– Дурак, напейся лучше со Степкой, – посоветовала сестра.
– Не психуй, что-нибудь придумаем… – сказал я, чтобы успокоить друга.
Мы побрели дальше. Костас, уже складывавший свои фото причиндалы и витринку с образцовыми снимками, завидев нас, помахал рукой и крикнул:
– Покажи технику, Ларик! Может, куплю!
– Не продается, – грубо ответил несчастный и пошаркал дальше.
25. Друг спас друга
Я шел и думал, мои мысли, как обычно, разветвились. С одной стороны, мне хотелось, чтобы Зоя пришла на мою испытуху и чтобы Ихтиандр при ней надел мне на шею леску с боевой клешней. С другой, мысль об узком, подводном лабиринте вызывала у меня не то чтобы страх, а какое-то стойкое опасение. Вдруг волдыри не заживут, наоборот, воспалятся, и ныряние придется отложить, а потом снова начнется шторм, и огромные грязные волны обрушатся на берег, круша все на своем пути, как в Японии. Затем в сознание вернулась смутная спасительная идея, мелькнувшая и пропавшая час назад, но теперь она стала ясной и отчетливой, словно снимок в ванночке с проявителем, получив нужную выдержку. Мы поравнялись с вокзалом, и я окончательно понял, как можно спасти друга. Прежде всего надо помириться с обжорой, который все это время шел по другой стороне Сухумского шоссе, бдительно следя, чтобы коварный кузен не настиг его внезапным броском через дорогу.
– Вот что надо сделать, – сказал я, остановившись. – Но сначала прости Мишаню!
– Нет, никогда! Зачем он нужен?
– Нужен. Объясню, когда простишь.
– Соглашайся! – вмешалась Лиска. – Юрастый – парень башковитый.
– Ладно, прощаю урода…
– Мишаня, иди к нам! – позвал я. – Тебя не тронут.
– Врешь! Вы сговорились! – не поверил вредитель.
– Матерью клянусь! – крикнул юный князь через дорогу. – Не трону!
– Просто так и простишь? – спросил недоверчивый пацан.
– Нет, не просто так! – крикнул я.
– Ишь, хитрюги! Велосипед не отдам!
– Тебе его еще не купили, балда! – разозлилась Лиска. – Не нужен нам твой будущий велосипед! Иди сюда, недоносок!
Наконец, поколебавшись, Мишаня выждал промежуток между мчащимися машинами и перебежал шоссе, остановившись от нас на безопасном расстоянии:
– Говори, чего надо?
– Значит, так, – начал я. – Ты никому ни слова не говоришь о том, что случилось с магнитофоном. Понял?
– И всё?
– И всё.
– Дурак ты, и уши у тебя холодные! Агеич и так всё увидит.
– Не твое дело. Сейчас вы идете с Лиской домой, смотрите обстановку. Если спросят про нас, скажете, что мы с Лариком пошли к морю – посмотреть на шторм. Поняли?
– Вы что-то против меня задумали… – Он попятился.
– Не дрейфь, к тебе это отношения не имеет. Но главное – узнайте, вернулся ли Агеич с сестрами Бэрри. Мы будем через полчаса ждать на развилке. Кто-то из вас прибежит и скажет.
– Я ничего не понимаю, – пожала плечами «сержант Лидка».
– Он сбрендил! Шарики за ролики зашли… – усмехнулся Мишаня. – Я и так домой собирался. Там ужин.
– Вот и шагайте, а через полчаса доложите! – строго повторил я.
– Ты кто такой, чтобы тебе докладывать? – подбоченился вредитель.
– Ладно, урод в жопе ноги, пошли! – прикрикнула на него Лиска. – Раз говорят надо, значит надо.
И они, недоверчиво оглядываясь, побежали на улицу Орджоникидзе, а я повел недоумевающего друга на пляж Ардаваса. Грязное море, утихая, вспучивалось между волнорезами, но, судя по мусору возле самого забора, с утра волны докатывали до домов. На берегу валялись выброшенные морем небольшая коряга, обрывок плетеной корзины, ветки с листвой, моток тонкой проволоки, розовая резиновая тапка. Облака к вечеру налились свинцовой синевой и провисли, как животы объевшихся коров, но из узкого просвета между тучами и горизонтом сочился малиновый закат. Мы сели на край лодки, отодвинутой подальше от воды, Ардавас приветливо помахал нам из летней кухни.
– Включи на полную громкость! – велел я.
– Зачем?
– Чтобы все видели и слышали. Это называется «алиби», – объяснил я со знанием дела, так как внимательно смотрел фильмы про уголовный розыск, вроде «Дела пестрых».
Ларик нехотя подчинился, и снова послышался рычащий голос Высоцкого:
