не хотела чувствовать.
Вот откуда начиналась тьма.
Девушка на моем плече крепко спала с выражением умиротворения на лице. За окном стоял ясный день. Тяжесть на плече казалась приятной. Я подумала обо всех тех женщинах, которые подставляли свое плечо мне. Они тоже встречали других женщин, которые готовы были подставить им свое плечо. Женщин, которые думали: «Как же ты, должно быть, устала, что заснула так крепко! Поспи, пусть тебе будет хоть немного удобнее». Кажется, что в этом нет ничего особенного, но иногда такие жесты придают сил жить дальше. И той, кто опирается на плечо, и той, кто его подставляет. Подумав о том, что такое мгновение снизошло и ко мне, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, я почувствовала облегчение.
Я ехала в Национальную библиотеку Кореи. Там я собиралась посмотреть документальный фильм, который показывали в 1992 году на телеканале KBS. Бабушка сказала, что осенью 1992 года она видела Хвичжу по телевизору. И добавила, что хотела бы узнать, жива ли она. Хвичжа стабильно приходила к ней во сне раз в год, но в последнее время снилась все чаще. Бабушка думала, что если Хвичжа жива, то, возможно, она ищет ее. Она упомянула об этом вскользь, но я твердо вознамерилась найти Хвичжу. Ее жизнь после смерти тетушки Сэби не давала мне покоя.
После похорон Хвичжа приехала вместе с прабабушкой в Хвирён. Черное пальто, длинные волосы с химической завивкой и бледное лицо. Хвичжа с трудом улыбнулась бабушке. Несколько дней она проспала как убитая. Бабушка поставила у ее изголовья чайник с водой и кружку, но Хвичжа даже не притронулась к ним. Спустя несколько дней она вышла из комнаты и поела приготовленную бабушкой жидкую рисовую кашу.
— Теперь у меня нигде нет дома, онни, — сказала она, не выпуская ложку из рук.
— Не думай так. Разве мы тебе не семья? Не обижай меня такими словами.
Однако, произнося это вслух, бабушка на самом деле не была уверена, что сможет стать для Хвичжи настоящей семьей. Они не виделись уже больше десяти лет, и бабушка не могла даже представить себе, как сейчас живет старая подруга. То же самое касалось и ее. В их реальностях не было общего знаменателя. Несмотря на то что они долгие годы вели переписку, это отличалось от того ощущения близости, которое объединяло их в те времена, когда они каждый день садились за один обеденный стол и ели рис из одной кастрюли. Но бабушка все равно считала, что они с Хвичжой остаются семьей. И когда она говорила ей приезжать в Хвирён, если на сердце станет тяжко, это были не пустые слова. Поэтому слова Хвичжи о том, что у нее больше нигде нет дома, вонзились в сердце ледяной стрелой.
На следующий день после этого разговора бабушка собирала с пола обрывки ниток и обрезки ткани, когда Хвичжа открыла дверь комнаты и прошептала:
— Хочу увидеть море.
Бабушка оставила маму с прабабушкой и вместе с Хвичжой отправилась на Черепаший пляж. Холодный зимний ветер был настолько пронзительным, что ломило виски, волны угрожающе бушевали. Хвичжа упала на колени на пляже и руками в перчатках принялась пересыпать песок. Бабушка долго наблюдала за ней со стороны, а потом подошла, опустилась на колени и крепко обняла ее со спины. Наверное, она осмелилась сделать это, потому что в этот момент их окружали только завывания ветра и шум бьющихся волн. Бабушка не привыкла к таким проявлениям чувств.
С тех самых пор, как она сама только научилась ходить, бабушка помнила Хвичжу, следовавшую за ней везде, словно тень. Помнила, как эта девчушка трещала без умолку и дрожала от страха, боясь, что бабушка позабудет малейшую деталь из их общего прошлого. Как она прыгала на скакалке в переулке, одетая в истрепанную юбку, из-под которой торчали ее тощие голени. Как она постоянно щурила глаза от близорукости, вытянув шею вперед. Как они прощались на автовокзале и Хвичжа сказала ей: «Кушай хорошо, онни. Увидимся, еще увидимся». Бабушка долго обнимала Хвичжу, зарывшись лицом в ее волосы. Пока голова не заболела от ледяного ветра, пока руки в перчатках не свело от боли.
От долгого сидения на холоде у обеих затекли конечности, и бабушка с Хвичжой вышли с пляжа, неуклюже пошатываясь, словно в танце. Глядя друг на друга, они покатились со смеху.
По пути домой бабушка рассказала Хвичже, как тетушка Сэби веселилась на этом пляже до тех пор, пока ее юбка не вымокла насквозь. Тогда она еще казалась бодрее и здоровее, чем кто бы то ни было.
— Мы играли в мяч.
— Какой мяч? — поинтересовалась Хвичжа, плотнее прижимаясь к бабушке.
— Маленький резиновый мячик размером с кулак. Тетушка привезла его из Тэгу в подарок для Мисон.
— А что вы еще делали?
Бабушка рассказала обо всем, что делала тетушка Сэби с момента прибытия в Хвирён и вплоть до ее отъезда, стараясь не упускать ни малейших деталей.
— А матушка… говорила что-нибудь про меня? — спросила Хвичжа, прикусив губу.
— Она говорила, что иногда ты снишься ей в облике птицы. Очень красивой птицы, которая сидит на высокой ветке. У тетушки перехватывало дыхание, и она звала тебя: «Птичка, спускайся вниз!» — но птица отталкивалась от ветки и взмывала высоко в небеса. Тетушка говорила, что это одновременно вызывало и грусть, и огромную радость. У нее даже слезы на глазах выступали от радости.
— Откуда ей было знать, что эта птица — я?.. — выдавила Хвичжа осипшим голосом.
— Это же тетушка Сэби. Она узнала бы тебя, стань ты хоть птицей, хоть кротом, хоть даже хурмой. И сказала бы: «Это ты, моя красавица, моя красавица Хвичжа».
— Да, так бы и было.
Хвичжа сняла очки и разрыдалась, закрыв лицо двумя руками.
Через неделю Хвичжа вернулась в Сеул. Она писала бабушке письма чаще, чем когда-либо. Когда начались летние каникулы, Хвичжа приехала в Хвирён со всеми вещами и все лето провела, присматривая за маленькой мамой и занимаясь репетиторством с местными ребятишками. Они с бабушкой часто брали сдувшийся резиновый мяч и играли вдвоем до самого заката солнца. С тех пор Хвичжа регулярно начала приезжать в Хвирён.
Бабушка радовалась визитам подруги, но это общение приносило не только комфорт и успокоение. Даже наедине с подругой Хвичжа теперь разговаривала совсем как сеульчанка, напрочь забыв о северокорейском диалекте. Эта прохладная манера речи расстраивала бабушку, она обижалась по мелочам, сама не понимая причины. Однажды Хвичжа мимоходом обронила, что подумывает бросить учебу в университете, и эти
