что у нее никогда ничего не пропадает впустую. Она катила свою тележку на рынок и, закупившись там овощами, готовила закуски ровно на неделю, чтобы потом съесть их без остатка. Бабушка редко покупала вещи. Исключением были только ежемесячные встречи в «клубе взаимопомощи»: в эти дни бабушка надевала самую нарядную одежду и делала прическу ради встречи с друзьями. В этом клубе старушки в складчину копили деньги по нескольку лет, чтобы потом вместе поехать отдыхать на Чеджудо или еще куда-нибудь.
Бабушка рассказывает мне истории; бабушка хохочет во весь голос; бабушка с азартом режется в карты; бабушка садится в грузовичок, чтобы поехать на ферму; бабушка сидит в беседке и внимательно слушает своих друзей; бабушка толкает свою тележку по пригорку; бабушка читает что-то с лупой… Среди всех этих сцен чаще всего мне вспоминается та, где бабушка сидит за столом с чашкой чая в одной руке, но ее сознание витает где-то в другом месте. Иногда она словно забывала, что находится здесь и сейчас, даже во время разговоров со мной. Она покидала это измерение на несколько секунд или на одну-две минуты. В такие моменты я просто ждала, пока она вернется обратно. Ждала, пока она придет в сознание, сделает глоток чая и снова обретет способность воспринимать ту реальность, в которой находится. Стоило немного подождать, как бабушка возвращалась, неторопливо выныривая из своего мира, словно профессиональный дайвер после глубокого погружения.
Я не смогла рассказать бабушке, что меня приняли на работу в лабораторию в Тэджоне. У меня не хватало смелости сообщить ей, что весной я уеду из Хвирёна. Мы с бабушкой играли в карты, готовили ттокпокки, изучали поверхность Луны через телескоп, ходили вместе за покупками и играли в снежки на обратном пути, но я не решалась сказать ей про отъезд.
Я все выбирала момент, когда однажды ночью мне приснился сон. Я должна была отвести зебру в безопасное место, но была середина зимы, и на улице лил проливной дождь. Зонта у меня не было, и мы с зеброй медленно брели, пока по нам хлестали капли ледяного дождя. Не в силах больше терпеть, я резко открыла глаза и обнаружила, что в спальне очень холодно. Поднявшись, я обошла всю квартиру и осознала, что отопление не работает.
К четырем часам утра я убедилась, что бойлер, который до этого часто барахлил, окончательно вышел из строя. Дома было нестерпимо холодно даже под двумя одеялами и пледом. После недолгих сомнений я написала бабушке. Я писала, что у меня сломался бойлер и я беспокоюсь, не случилось ли того же в ее квартире, но на самом деле это была просьба о помощи. Вскоре раздался звонок. Бабушка сказала, что в ее квартире очень тепло, и пригласила переночевать у себя.
Она ждала меня на кухне с включенным светом. Войдя в ее квартиру, я почувствовала, как меня обволакивает тепло. Я легла на матрац, который бабушка постелила мне рядом со своей постелью, и накрылась одеялом. Тело понемногу начало оттаивать, кожа на животе и в ногах зудела. Бабушка выключила свет на кухне и в темноте села, опершись спиной о стену.
— Я вас разбудила?
Бабушка покачала головой.
— Я уснула сразу после ужина и проснулась как раз незадолго до твоего сообщения. В последнее время глаза сами собой открываются перед рассветом, и сон потом не идет. Я пыталась ложиться попозже, но и это не помогает.
— А что вы делаете, когда просыпаетесь среди ночи?
— По-разному. Играю в телефоне, смотрю телевизор, уборку делаю или рис готовлю. А когда начинает светать, смотрю в окно на рассвет. Мне никогда не надоедает наблюдать за восходом солнца. Ну все, тебе пора спать, завтра ведь на работу.
— Завтра воскресенье. Я так замерзла, что весь сон пропал.
— Все равно надо отдохнуть. Полежи с закрытыми глазами, и заснешь.
Я послушно закрыла глаза и попыталась уснуть, но меня преследовали мысли о том, что скоро мне придется уезжать из Хвирёна и когда-нибудь этот момент станет для меня далеким прошлым. И бабушки уже не будет рядом. Время, проведенное вместе, останется лишь моим воспоминанием. Все еще лежа с закрытыми глазами, я прошептала:
— Несколько месяцев назад я сказала маме кое-что плохое, и с тех пор она мне не звонит.
— Что ты ей сказала?
— Что мама сделала так, будто сестры никогда не было на свете. Что она никогда даже имени ее не произносила… Я сказала ей, что это ненормально.
Бабушка долго молчала. Я с волнением ждала ее ответа. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она наконец заговорила:
— Мисон считала, что это она виновата в том, что случилось с Чонён. Хотя это вовсе не так. Может, она и сейчас так думает… Мисон считает, что ты права, и ненавидит саму себя. Она ненавидит себя, а не тебя.
Каждое слово бабушки шипами впивалось в мое сердце.
— Я не знаю, как попросить у нее прощения.
— Но ты же не я. Ты ее дочь. Простить свою дочь матери проще простого.
Бабушка тихо, но отчетливо начала свой рассказ.
В детстве мама тихо занималась своими делами, даже когда бабушка, заваленная заказами, не находила времени, чтобы поднять на нее глаза. Она ни разу не устраивала истерик, свойственных маленьким детям. Мама любила читать и, принося книги из школьной библиотеки, делилась ими с бабушкой. Благодаря маме бабушке тоже иногда удавалось читать любимые романы. Они читали одну и ту же книгу то уходя вперед, то отставая, и это было одним из немногих способов выражения любви в их отношениях.
После отъезда в Сокчо Киль Намсон ни разу не подал весточки о себе. Однако по документам мама была дочерью не бабушки, а биологического отца, которого совершенно не помнила, и его первой жены. Киль Намсон, похоже, считал, что исполнил свой отцовский долг перед дочерью тем, что не позволил ей считаться внебрачным ребенком. Может, он думал, что ей не придется столкнуться с общественным осуждением, поскольку на бумаге у нее есть полноценная семья?
Бабушка не хотела, чтобы мама ненавидела своего отца. Поэтому она прикрыла его позорное поведение ложью: «Твой отец был уверен, что вся его семья погибла во время войны. Он честно рассказал мне обо всем, и я знала о его первом браке. Он думал, что потерял свою семью, и, когда они нашли его, у него не оставалось иного выбора, кроме как уехать с ними. Он настаивал на том, что заберет тебя с собой, но я
