Ницше и стаей кошек в большой веселой квартире. Эту квартиру, помимо животных, окончательно и бесповоротно захватили книги и растения. Люди, звери, книги и растения вступали друг с другом в успешный симбиоз. Растения незаметно обвивали книги, шкафы и стены, книги образовывали причудливые коридоры, высясь стопками до самых потолков, звери обитали в этих джунглях на правах полноценных хозяев, люди ухаживали за теми и другими, по мере сил, и мирно уступали сантиметр за сантиметром свое жилое пространство. Это был волшебный мир, и совершенно очевидно, чудеса здесь происходили регулярно.
Я полюбила в этом доме всех без исключения, включая бешеного пса Ницше. Когда я приходила, его запирали на кухне, и он выл таким страшным голосом и так дико колотил лапами в дверное стекло, что у меня замирало сердце.
– Не бойся, Лебедь, – успокаивала меня бабушка Алисы, – это он от радости.
Я никогда не спрашивала, почему она меня так называет, но мне нравилось это прозвище.
Алисин дедушка держал вагончик, в котором он скупал у населения макулатуру и другие ценности. «Скупка краденого», – фыркал мой папа и всегда жаловался, что дедуля зверски обвешивал его при приеме макулатуры. Дедушка у Алисы был озорной, и если и обвешивал, то всегда с любовью. Иногда он не мог пройти мимо помойки и начинал там рыться в поисках книг. Книги были его страстью, именно он завалил книгами весь дом.
– Дедуля, если я иду со школы с друзьями, а ты роешься в помойке, я тебя не знаю, идет? – предупреждала Алиса.
– Идет, Лиса, – отвечал дедушка, – тем более, все и так знают, что я твой дедушка.
Алиса гордилась дедушкой, нежно снимала с него налипшие соринки и рассказывала, что он, чисто по приколу, ловил на кусочек сала и веревочку уток, которые жили в пруду около их дома, и вел их домой на ужин. Кстати, именно в этот пруд мы когда-то скатились зимой вместе с бабушкой. Так что, я возможно лично была знакома с утками с Алисиного стола.
Можно ли было верить Алисе в этом вопросе, я не знала. Она жила в мире, где фантазия и реальность тесно переплетались. Фантазия у Алисы была богатейшая. Она постоянно подпитывала ее дедушкиными книгами, заканчивая одну и начиная другую. А дедушка нес и нес в дом все новые. Я стала читать вслед за Алисой. Этот мир из книг и растений принял меня и стал моим первым по-настоящему любимым домом.
Мы теперь дружили втроем, я, Алиса и Юлька.
Бабушке и родителям мои подруги не понравились.
– Юлька, недоделанная, двоечница, – ворчала бабушка, – Зачем только ее к вам в класс вернули? И Алиска, крашеная-перекрашеная. Где это видано, чтоб девочка в пятнадцать лет так выглядела? Нашла, ты, Лена, опять себе подружек. Нет бы скромных, спокойных девочек. Хоть Олю твою возвращай.
Тут уже на фоне Алисы с Юлькой и Оля показалась бабушке хорошей, но было поздно. Я, похоже, нашла свою стаю.
Джин-тоник
И мир покачнулся. Покачнулся, поплыл, стал нечетким. Камень на душе, тот, что годами лежал без движения и придавливал позорную тайну о моей ненормальности, вдруг стал легким как перышко, воспарил куда-то и упал вниз. А тайна, оказалось, ломаного гроша не стоила, сама исчезла в след за камнем. От этого на душе стало совсем легко, сначала я забыла, что я ненормальная, а потом события сегодняшнего дня отступили и утонули в тумане.
Я смотрю на Юльку.
Юлька, как и я, пьет сегодня впервые (моя водка в восемь лет не в счет). Юлька и не целовалась никогда и ни с кем, и я тоже. Хоть у меня и был настоящий роман с Яном, и мы танцевали медляки, но не целовались.
Пить, это как целоваться, новый шаг в личной эволюции.
А Алиса, наверное, целовалась, (но спрашивать такое пока неудобно) и уж точно, умеет пить.
Они с подругой выпили бутылку вина в учительском туалете (он единственный в нашей школе закрывается на засов). И если бы Алису с подругой так не рассмешило, что учителям не попасть в туалет, их бы не вычислили, но они слишком громко смеялись.
Мы пьем джин-тоник у ларька за прудами. Банка из алюминия голубая, холодная и, как будто, покрыта жиром. Три бутылки джин-тоника продали Алисе. Нам с Юлькой алкоголь никогда бы не продали.
От каждого нового глотка я поднимаюсь все выше.
Глоток.
Утро. Урок истории.
Я увидела в тетрадке жирные пятна и шкурку колбасы. Их, конечно, оставила Юлька. Она всегда ест во время учёбы, чтобы было веселее. Алиса обвела пятна ручкой и приклеила скотчем шкурку от колбасы (которую тоже оставила Юлька, есть у нее такая привычка, закладывать тетрадки шкурками от колбасы). Алиса подписала шкурку: «Колбаса сервелат, съедена на обед Ю. Цветаевой, 06.10.1995»
Еще один глоток.
Приклеенная шкурка, обведенные пятна и подпись меня страшно рассмешили.
Глоток.
Надо мной навис историк, тот, что за демократию и мир во всем мире, Иван Петрович.
Расскажи-ка всем, Лена: «Чем тебя так развеселила Столетняя Война?» Серость, ты, амебная!
Глоток.
Я прижимаю к себе тетрадку. Главное ее уберечь. Там помимо колбасы – такое!
– Меня не Столетняя война рассмешила, а ваши носки. На них написано «Олимпиада 80», – «Неужели это я сказала? Может кто-то другой?»
– Мои ровесники! – заходится от смеха Юлька.
Ее смех длится вечно, и остановить его невозможно.
Глоток.
– В угол! – мрачно указывает мне на угол историк. – Лицом в стенку.
А как же Руссо, права человека, свобода слова? Вот вам и демократия на деле. Лицом в стенку.
Глоток.
Я иду в угол, ноги дрожат, сердце выскакивает. Чувствую себя героем, который идет на казнь за правду.
Мы снова выпиваем по глотку все вместе.
И этот угол, история, тетрадка, амебная серость – все исчезает.
Головы у нас кружатся, тошнит, мы беремся под руки и идем гулять между прудов. Моросит дождик, мы подставляем ему лицо, смеемся и толкаемся, темнеет, джин-тоник давно закончился, головокружение и тошнота тоже отступили.
Запись в амбарной книге:
Головокружение прошло, а душа продолжает парить над землей, даже джин-тонику не удалось ее сбросить вниз.
Я поднимаюсь по обгаженной лестнице домой, лавирую между луж, бутылок и
