– она, после операций или без них, но умирающая. Так хочется жить! Как никогда! Наконец-то нашла свое место. Была счастлива. Расплата за минуты непомерного счастья? Почему она такая невезучая? В церковь идти почему-то не хочется. А куда идти? Что Костя говорил о самоубийстве? Что у нее нет синдрома суицидности. Что она умная, что он не допустит ее страданий, что разумный человек должен искать выход, что выход подчас заключается в сборе необходимой информации. Какая ей еще нужна информация? Второе мнение? Если вы сомневаетесь в диагнозе и в лечении – получите второе мнение второго специалиста.
Веру наблюдала и в свое время подвергла многочисленным анализам приятельница Анны Рудольфовны Мария Анатольевна Гурова. Именно она провела исследования по степени недоразвитости матки. Процедура была мучительной: вводили специальный зонд, чтобы выяснить глубину полости матки, потом вычесть из этой цифры длину канала шейки матки и разделить на длину канала. В норме у женщин коэффициент больше одного и пяти десятых, при коэффициенте меньше ноль пяти десятых говорят об абсолютном бесплодии. У Веры показатель Пальмера ноль три десятых. Никаких надежд понести и родить ребенка.
Прежде чем обратиться к Анне, Вера несколько раз звонила Марии Анатольевне. Но в клинике то говорили, что она на больничном, то вдруг заявили, что Гурова здесь больше не работает. У Веры был домашний телефон Марии Анатольевны, но по нему отвечали, что номер изменился. Был и домашний адрес, она несколько раз приезжала к Гуровой домой. Хорошо помнила громадное серое здание в районе Даниловской площади. В квартире Гуровой прозвучал роковой приговор. Тогда слова казались страшными, теперь – не более чем печальными. Вера отправилась к Гуровой.
Она позвонила в дверь несколько раз, уже собралась уходить, как вдруг услышала хриплый голос по ту сторону двери:
– Кто пожаловал?
– Мария Анатольевна! Это Вера Крафт, невестка Анны Рудольфовны. Мне нужно с вами поговорить. Очень срочно.
Открылась дверь, и в проеме, держась за косяк, возникла необъятная фигура. Вера не сразу узнала в ней, неопрятной, в грязном, замасленном халате, непричесанной, сильно располневшей, Марию Анатольевну. Она была пьяна. Совершенно пьяна, едва держалась на ногах. Веру узнала через несколько секунд разглядывания одним глазом, второй прищурила:
– Ты? Помню. Проходи.
Качнулась, едва не упала, удержала равновесие, шатающейся походкой побрела на грязную кухню и плюхнулась там на стул.
– Ты… Как тебя? Да, Вера, помню. Ты выпить не принесла? Суки! Они меня уволили… – Мария Анатольевна разразилась площадной руганью. – Давай выпьем, кажется, там немного осталось. Посмотри в спальне…
Как ни была Вера убита своими проблемами, она не могла не поразиться изменениям, которые произошли с этим человеком. Мария Анатольевна всегда была крупной, монументальной женщиной, несколько мужиковатой, с командным голосом и привычкой резко, не оставляя возможности сомнения, рубить фразы. Ее манера всеми командовать органично сочеталась с фигурой, низким тембром голоса и резкими жестами. Ее заключения мало у кого вызывали сомнения – они били как булыжники, свалившиеся на голову. Но теперь Гурова напоминала груду жира, валики которого катились, увеличиваясь в размерах, от подбородка до живота. На широком лице блуждали странные гримасы, словно она вела сама с собой какой-то разговор: рот кривился, уползая то вправо, то влево, глаза закрывались и открывались, подчиняясь только им понятным перепадам. Разговаривать с ней было бесполезно. Но Вера все-таки рискнула:
– Мария Анатольевна, я была у гинеколога. Она нашла у меня опухоль. Вернее, сказала, что я беременна.
Гурова несколько секунд смотрела на нее, пытаясь постигнуть услышанное и удержаться на стуле – ее качало во все стороны.
– Ладно. – Гурова махнула рукой. – Завари крепкий кофе. Там, в шкафчике, есть.
Держась за стенки, она пошла в ванную – Вера услышала шум льющейся воды. Вернулась Мария Анатольевна с мокрой головой и наброшенным на плечи полотенцем. Когда Вера поставила перед ней большую чашку с кофе, Гурова потребовала:
– Смотайся в магазин. Деньги есть? Водки купи. Две, нет, три бутылки.
– Мария Анатольевна, может быть, не стоит, – начала Вера.
– Делай, что тебе сказано. А то ничего не скажу, помрешь в неведении. Мне на тебя начихать. Гони за водкой.
Вера вышла из квартиры с намерением никогда сюда не возвращаться. Но, повинуясь какому-то смутному предчувствию, все-таки нашла магазин, купила водку и снова пришла к Гуровой. Та жадно посмотрела на бутылки. Она полностью не протрезвела, но взгляд и речь стали более осознанными.
– Что ты мне лепетала? – спросила Мария Анатольевна.
– У меня нашли опухоль. То есть они считают, что это беременность.
Гурова вдруг принялась хохотать, хохоча, расставила пальцы веером и приложила их к голове:
– Сереженьке рога наставили! Ха-ха-ха! Так ему и надо, выродку.
– Мария Анатольевна, – поразилась Вера, – что вы такое говорите?
– А мой мальчик! – Гурова потянулась к бутылке с водкой. – Он нормальный, не урод. Такой хорошенький был в детстве! – Она налила водку в чашку из-под кофе. – Мы с Анной почти вместе рожали. В Берлине, тудыть вашу мать. – Она выпила. – Мой муж военным большим был, а Крафт – так, мелочь дипломатическая. А когда Славик вырос, они, да, уже заматерели. Помогли, сволочи. Он с наркотой связался. Они помогли замазать, что он девчонку с крыши сбросил. Он не отвечал за себя! – крикнула Гурова. – Он был под дозой! Она была наркоманка! Не он ее втянул! Она сама, сволочь! Крафты помогли. Помогли. Все замазали. Тогда наркотики хуже СПИДа были. Мальчик мой, сколько я с тобой пережила! Уже никуда не брали, когда у него ломка. Я лекарства воровала! Как последняя тварь воровала! Сама ему давала! Ты не рожай, дура, – ткнула пальцем в Веру. – Ни черта из этого не получается. Маленький, такой хорошенький, а потом одна наркота и пре… пре… переживания. Куда бутылка делась? Отдай!
Вера ничего не понимала, но чувствовала, что понимание откроет ей что-то очень важное.
– Мария Анатольевна, пожалуйста, не пейте пока больше. Расскажите мне, какое все это имеет отношение ко мне и к Сергею?
– К Сергею? – Гурова утробно расхохоталась. – Мутант. По-научному – синдром Клай-Клайнфельтера. Лишняя хромосома, урод. Но лечение хорошо, хорошо компенсировало. Достижение медицины! Гормонами пичкали – половые органы развились. На кой черт ему половые органы? Он что, умеет ими пользоваться? Умеет? Ура! Институт окончил, карьеру делает. Только такая дура, как ты, могла не заметить. И никаких детей! – Гурова пьяно покачала
