даже пропускает трамвай.
А когда они приходят на лекцию по истории искусств, за кафедрой стоит их старый профессор, который знает о вавилонских воротах Иштар больше всех на свете и который в жизни и мухи не обидел, и он бьет себя в грудь и обвиняет себя в том, что он-де недостаточно громко протестовал против несправедливости. Но балансировать на грани и лавировать научило его в первую очередь не партийное руководство, а собственные родители. Моя мать, кричит он студентам, большинство из которых просто ждут, когда кончится лекция, чтобы собственными глазами увидеть Запад, моя мать, кричит он, отреклась от меня, когда я возмутился, что Бирмана лишили гражданства! Она меня прокляла, и я принял ее проклятие как должное и не пытался с ней примириться. Так я был наказан за то, что балансировал и лавировал.
Я счастлив, говорит он, но сейчас выглядит скорее измученным, чем счастливым, что могу теперь отринуть язык рабства.
И несчастлив оттого, что вижу, как мой народ низвергается в бездну, и не могу его удержать.
И тут они понимают, что это правда.
II/24
Словно совершенно лишившись сил, Ханс и Катарина в январе и феврале 1990 года сидят тихо и безмолвно у Катарины в квартире. Ханс в старом кожаном кресле, с очками на носу, листая какую-нибудь книгу, на нем темный вязаный пуловер, и сидит он с таким видом, будто здесь, внутри, ненамного теплее, чем на улице, курит, стряхивает пепел, негромко кашляет. Катарина за рабочим столом, ей нужно делать эскизы декораций, но она их не делает, а вспоминает сон, приснившийся ей прошлой ночью. Дом в несколько этажей, разрезанный посередине, задняя часть обрушилась, она стоит на втором этаже у окна, в оставшейся половине комнаты, спиной к не существующей более стене, внизу перед домом стоит Ханс. Ханс обходит дом и трясет еще не рухнувшие стены, чтобы проверить, в каком они состоянии. Из-за этой тряски с каждым его обходом рассыпается по одной стене, дом вокруг Катарины с каждым обвалом становится все меньше, кирпичи падают Хансу на голову, истекая кровью, он смотрит ввысь, на Катарину, которая, однако, не шевелится и даже не может произнести ни слова. Стоит ей едва слышно прошептать хоть что-то, и пол у нее под ногами провалится. Неужели он этого не понимает? В половинке дома тянет холодным сквозняком, на голову ей сыплется тоненькими струйками штукатурка, а потом падают и куски отделки побольше. Если так пойдет и дальше, то вскоре она будет погребена под руинами своего бывшего жилища. В конце концов она начинает громко смеяться. Во сне. В действительности ни она, ни Ханс не смеются. В действительности они просто сидят тихо, занимаясь каждый своим делом, сидят так в январе и феврале 1990 года, сидят так целую вечность.
Теперь салат «нисуаз» будет всегда. Только спустя три недели после падения стены Катарина впервые переходит в Западный Берлин. Ханс пригласил ее в свой любимый ресторанчик на площади Савиньи. Наискосок, напротив, под арками городской железной дороги – книжный магазин, где продаются альбомы, в том числе Бальтюс, Повелитель Кошек, толстый цветной альбом на хорошей бумаге, разумеется, заоблачно дорогой. Восемьдесят немецких марок за альбом, это в переводе на марки ГДР шестьсот пятьдесят, больше, чем зарабатывает наборщик в месяц. Если она захочет посмотреть на Бальтюса, то в любой момент может сюда прийти и полистать книгу или не так? Ни ей, ни Хансу, ни ее родителям, когда открыли Стену, и в голову не пришло получать так называемые «приветственные деньги», сто марок, которые Запад выплачивал своим хлынувшим через границу и жаждущим потребления братьям и сестрам. Они хотят нас прикормить, сказал ее отец, и она тоже так думает. Приветственные деньги, как лакмусовая бумажка, якобы наглядно показали каждому гражданину Федеративной республики недостатки социалистического народного хозяйства. Эти сто марок словно раздели граждан ГДР донага, обнажив желания и страсти каждого. И ни одной секунды, по словам ее отца, те, кто в первые дни после падения Стены стояли в очереди у западногерманских банков, не задумывались о том, что вместе со своей шкурой продают и свою страну. Задешево, сказал Ханс и рассмеялся совсем-совсем не весело, как над каким-нибудь мерзким, гадким фокусом.
Только Сибилла поспорила с Катариной, назвав ее позицию высокомерием, тебе это и не нужно, ты же уже побывала в Кёльне, у тебя на Западе родственники, у тебя есть Ханс с его загранпаспортом. А когда Катарина заговорила о «достоинстве», она только рассмеялась. То есть я лишена чувства собственного достоинства, сказала Сибилла, только потому, что радуюсь оригинальной паре туфель? Да, невольно подумала Катарина. Но, может быть, Сибилла тоже права, и ее собственные походы по магазинам в Кёльне на Шильдергассе тогда, два с половиной года тому назад, ничуть не лучше, чем походы по магазинам тех, для кого граница открылась только сейчас? Поэтому вместо ответа она только пожала плечами.
Проходят три недели, прежде чем Катарина идет получать штамп, который требуется для пересечения границы. И вот она сама стоит у магазина с большой буквой «X» в витрине, отсюда Ханс время от времени привозил ей эротические комиксы, о милой Гвендолин и другие. Только во время этой прогулки она открывает для себя нового Ханса, который чувствует себя на Западе совершенно непринужденно. Кантштрассе, кафе «Кранцлер», мемориальная церковь кайзера Вильгельма. Ей вспоминается ее собственная вылазка с платформы номер три вниз, в зал ожидания вокзала «Зоологический сад», когда никто не знал, что она там, и она испугалась, что потеряет самое себя. Ханс показывает на отель «Фрюлинг» у Зоологического сада и говорит: я тут когда-то жил. Название горит неоново-зелеными буквами, а здание совсем узенькое, шагов десять в ширину. А почему ты жил в Западном Берлине в отеле, вместо того чтобы ехать домой? Так было удобнее, говорит он, да к тому же отель оплачивал устроитель моих чтений. Ханс хорошо знает здесь все, а она здесь чужая. Прошло три недели, прежде чем она рискнула заглянуть в ту часть города, которая за ночь выросла рядом со знакомыми ей городскими кварталами. Новообразование в теле собственного города, с тем же названием, с тем же языком, даже с похожими домами, но все же это чужой город. Второе сердце, биение двух сердец, хотя хватило бы и одного.
Ханс сидит в старом кожаном кресле и курит. Теперь он всегда курит синий «Данхилл», который в западном мире можно купить на каждом углу. Перед таким угловым магазинчиком, наверное, привязана собака, у входа на асфальте, наверное, валяются осколки разбитой пивной бутылки,
