те днем работают в другом отделении колхоза, где им поручено вылавливать из большого резервуара полусгнившие, скользкие огурцы, взрезать и извлекать из них семена для следующего сева. Вот какими парнями они когда-то были, говорит один студент и делает непристойный жест, вскидывая напряженное предплечье, – а теперь они вялые и смердят, и он рывком опускает руку вниз. Странно, что из этой дряни вообще еще что-то вырастает, говорит темноволосая студентка с красивым, хрипловатым голосом. Вечером они сидят вместе и обсуждают голодовку в Гефсиманской церкви, резолюции, которые работники театра зачитывают перед спектаклями, собрания, выступления, дискуссии, проходящие теперь во всех городах страны. Одни мы сидим здесь в прекрасном районе Хафельланде, говорит Роберт. Шабовски, в ведении которого находится Высшая школа искусств Вайсензее, угрожал их исключить, если они откажутся, как положено, ехать в колхоз на уборку урожая.
Ну и что, говорит темноволосая актриса.
Сделайте себе больничный, говорит студент, показавший неприличный жест.
Актеры – первые, кто однажды ночью просто пытаются свалить. На проселочной дороге их ловит председатель колхоза, который случайно проезжает мимо, и возвращает к огурцам.
Но если мы пойдем напрямик по полям, говорит скульптор Роберт, с нами ничего не случится, там же нет никого.
И потому спустя две ночи белая октябрьская луна созерцает, как стайка молодых людей шагает по полям, с Робертом во главе, а за ним следуют Роза, Катарина, Ута, студент-график и студент-живописец.
Еще до поступления Роберт побывал на Камчатке, само собой, нелегально. Пока они перелезают через ряды растений, которые им вообще-то полагается убирать, он рассказывает об уловках, к которым тогда пришлось прибегать ему и его друзьям, чтобы добраться через весь Советский Союз до этого полуострова, находящегося от Европы даже дальше, чем Япония. Они то надевали свои «Эф-Дэ-Йотовские» рубашки и выдавали себя за делегацию, прибывшую в Союз с дружественным визитом, то кто-нибудь из них покупал билет на прекрасном русском, то проезжали автостопом четыреста километров. Да уж, приключение, но ничто в сравнении с тем, что им предстоит.
Студент-график был восьмого октября на Шёнхаузераллее. Мы пропели прямо в лицо товарищам из Народной полиции «Интернационал», а потом нас арестовали, рассказывает он. Ночь провел в тюрьме, а потом его отпустили. «Это есть наш последний и решительный бой!/ С “Интернационалом” воспрянет род людской!» На похоронах дедушки Катарины, ветерана Испанской войны, тоже исполнялся «Интернационал». А когда они с Хансом два года тому назад, в мае, занимались любовью в новостройке, внизу, во дворе, репетировал жалкий духовой оркестрик: «С “Интернационалом” воспрянет род людской». Катарина вспоминает, как бездушно и невыразительно пели полгода тому назад «Интернационал» участники Весеннего слета «Эф-Дэ-Йот». Пели, как будто из-под палки. Отбывали повинность. А теперь энтузиазм и воодушевление, все еще присущие этой устаревшей песне, пробудились вновь. Разве революционеры прошлого этому не порадовались бы?
Притом мы один только припев наизусть и знали, говорит график, но этого вполне хватило.
Правительство реагировало на беспорядки жестко, но по крайней мере пока не стреляло в толпу, думает Катарина. Может быть, именно потому, что так называемые контрреволюционеры дряхлым мечтателям прошлого, которые жаждали изменить мир по своему усмотрению, кажутся своим собственным зеркальным отражением, только сохранившим молодость? Все преходяще. Странно, слова «преходящий» и «преступление» звучат похоже.
Полицейские вели себя, как когда-то настоящие фашисты, говорит график.
Как и повсюду в мире, вероятно, говорит Роберт.
Но здесь не должно быть такого, говорит живописец.
По ночным полям идут шестеро дезертиров, по ночному лесу. Север, юг, запад, восток, им хватает лунного света, чтобы найти дорогу с игрушечным компасом, случайно оказавшимся в рюкзаке у Розы.
Они то идут молча, то снова принимаются разговаривать.
Я бы съездил в Марокко, говорит Роберт. Полюбовался бы тамошним светом.
А я бы посмотрел Изенгеймский алтарь, говорит студент-график, которому после ареста целую ночь пришлось простоять лицом к стене.
Идут, нагибаются, проходя под ветвями, пробираются сквозь бурьян.
Странно, говорит Роберт, мне всегда хотелось попасть в Марокко, но никогда – на Запад.
М-да, говорит Роза, свет в Дуйсбурге или в Ганновере…
Не договорив, она презрительно фыркает.
А у меня когда-то был друг из Западного Берлина. Но долго не выдержал, ему в конце концов надоело терять деньги на принудительном обмене.
Интересно, говорит художник, почему так трудно организовать правление советов.
Всегда ли это так? Всегда ли каждый, кто совершает революцию, имеет на то собственные причины? И только извне кажется, что все мятежники едины?
Если бы власть позволила нам сделать то, что мы хотим, говорит художник, то мы бы Запад и вправду удивили.
Роза берет Катарину за руку. А Катарина рисует указательным пальцем маленькие кружочки у Розы на ладони. А потом наоборот, Роза чертит кружочки у Катарины на ладони.
А чуть дальше, впереди, Ута рассказывает Роберту, как она заняла свою квартиру, пустующее жилье в старом фонде, в третьем заднем дворе, с туалетом на площадке между этажами, на полпролета ниже, но зато двухкомнатную. Ее кузен работает в городском жилуправлении и дал ей совет: приклеить поперек дверной щели волосок и несколько дней наблюдать, не исчез ли он, то есть не входил и не выходил ли кто, потом взломать дверь, выяснить у соседей, сколько платить за электричество и за аренду, просто перевести соответствующую сумму на счет жилуправления, а через два-три месяца потребовать заключить с тобой договор аренды. И это якобы удалось.
Катарина могла бы поведать только, как она, одиннадцатилетняя, на летних каникулах тайно вылезала из окна дачи Ральфа и вместе с деревенской подружкой на ступеньках пароходной пристани пила детское вино, совершенно безалкогольное.
Только квартиру надо выбирать не слишком большую, то есть или двухкомнатную с общим туалетом, или однокомнатную с собственным туалетом.
Несколько часов бредут так молодые люди, то по грязи, то по траве, то продираясь сквозь деревья. Они все уже давным-давно и думать забыли о кочанах капусты в социалистическом колхозе, с которыми их руки заключили договор. Неужели вот-вот и вправду родится новый мир? Скоро они доберутся до Ратенова, а оттуда в четыре тридцать семь идет первый поезд через Потсдам до Берлина.
II/22
Не знаю, правда ли решился я на эту глупую, гигантскую, чрезвычайно серьезную трату сил ради наших отношений, но в любом случае точно ради самого себя.
Не успела Катарина вернуться из Хафельланда, как Ханс на свидании в кафе подтолкнул к ней по столу коричневый бумажный конверт с новой кассетой. Хорошо, что она по дороге к трамваю встречает Анну. Хорошо, что Анна учится в Ростоке, а с сентября снова здесь, в Берлине. Хочешь, что-нибудь вместе
