приготовим? Хорошо, что у мамы и Ральфа ровно в пять часов вечера всегда принято подавать аперитив. Мама с Ральфом выпивают по две-три рюмки коньяка, Катарине традиционно полагается вишневый ликер. Потом еще заглянула к Сибилле, к сожалению, зря, понятно же было с самого начала, что той не будет дома. Вечером, по пути домой, на отрезке Шёнхаузераллее, проходящем над землей, она видит в окнах свечи, зажженные в знак солидарности с теми, кто требует политических перемен. Ханс за последние недели не раз осмеивал этот обычай инакомыслящих и говорил, что так мещански обставлять свержение власти – вполне в духе немцев. А вот мимо нее мгновенно проносятся смазанные очертания Гефсиманской церкви, где друзья Катарины договорились сегодня вечером встретиться, чтобы совершить революцию.
А Катарина тем временем в седьмой раз сидит дома в наушниках и слушает, что надиктовал ей на пленку Ханс.
Сторона A. Сторона B. Шестьдесят минут.
Горести и беды этого лета не должны были выпасть нам на долю.
Корабль попал в шторм, началась сильная качка, людские толпы бросает с одного борта на другой, и только туда, где сидит перед магнитофоном Катарина, не проникает ни рокот волн, ни грохот, ни крики, ни требования, ни возмущенные возгласы, там не обсуждаются проекты преобразования общества, там все тихо, там сидит Катарина с наушниками на голове.
Горести и беды этого лета не должны были выпасть нам на долю.
Неудачи, которые обрушились на нас с апреля, главным образом вызваны твоим внутренним настроем.
То, что мы будто бы чувствуем одинаково, оказалось иллюзией, и отчетливее всего проявилось это полтора года тому назад, когда открылся твой обман.
Однако это убеждение и сейчас раз за разом оказывается иллюзией, хотя и проявляется по-другому.
Словно сквозь воздух прошла Катарина сквозь волнения этого дня, далеким эхом еще отдаются у нее в сознании несколько фраз из всего, чем заняты в это время остальные. Будущий живописец сегодня утром в электричке, увозившей их назад в Берлин, зачитал им воззвание, которое носил с собой во внутреннем кармане кожаной куртки: «Мы решительно выступаем против того, чтобы угнетение со стороны партийной бюрократии сменилось капиталистической эксплуатацией. Почему участие трудящихся в принятии решений и рабочее самоуправление, в том виде, в каком его практикуют в Советском Союзе, нельзя опробовать и у нас?» Рабочее самоуправление, думает Катарина, но тотчас же забывает эти слова.
Как ты теперь даешь мне понять, летний отпуск в этом году казался тебе тягостным. Так вот откуда тайное нежелание быть со мной, с таким трудом скрываемое. Теперь я мысленно хочу перенестись в наш прошлый, катастрофический год, когда мы, счастливые, лежали вместе в нашем лесочке и ты исполняла все мои желания.
Участие в принятии решений, вспоминает она, и вот уже эти слова снова куда-то уплывают. Неужели удастся сохранить хорошее и одним махом отрезать плохое? – спросила у нее сегодня Анна. Какой ответ она могла ей дать? «Социализм должен обрести теперь свой подлинный, демократический облик, но не должен погибнуть». Так значится в бумаге, которую подписали и за аперитивом показали ей мама и Ральф. «В поисках жизнеспособных форм человеческого сосуществования люди нуждаются в альтернативах западному обществу потребления. Нельзя повышать благосостояние за счет бедных стран». Ее мама выглядела очень взволнованной, как будто это она молодая девушка, а не Катарина.
В катастрофическом году счастливее, чем сейчас, что это значит для нашего будущего?
Жизнеспособные формы человеческого сосуществования, думает Катарина, добро, думает Катарина, зло, думает Катарина, а потом опять ничего не думает. В самом начале, в первые полгода вместе с Хансом, когда она еще жила у мамы, в те вечера, когда они с Хансом не могли встретиться, тишина представлялась ей чем-то, что их связывает, ведь тишину эту наполняли мысли о нем, и вот она лежала на своей латунной кровати и вслушивалась в тишину, словно протягивая к нему невидимую нить, а он, как она надеялась, сидел у себя в эркере и вслушивался в тишину, тоже словно протягивая к ней невидимую нить. И чем глубже было разделяющее их молчание, тем прекраснее оно ей казалось, ведь это означало, что оно содержит в себе тем более невысказанного.
Теперь он говорит с ней, но в действительности сидит со своей семьей за ужином. А когда она нажимает на кнопку «стоп» своего магнитофона, тишина превращается просто в отсутствие любых звуков. Слышат ли еще мертвые под землей, как, например, проезжает мимо кладбища трамвай? Или как лает собака?
Катарина берет ключ и мелочь, еще раз спускается вниз, к телефонной будке, бросает в прорезь двадцать пфеннигов, набирает номер мамы и спрашивает: моя куртка все еще висит у вас? Кстати, а какой номер у зубного? Говорит: я в воскресенье буду рядом с вами, заглянуть к вам на обед?
А мама говорит: девочка моя, я о тебе беспокоюсь.
II/23
Ханс провожает Катарину до самого дома Розы, обнимает и целует на прощание и желает хорошо повеселиться.
Катарина поднимается на три этажа, и вот она у подруги.
Роза открывает ей дверь, обнимает и целует ее в знак приветствия и говорит: Хорошо, что ты пришла.
Потом она возвращается в кухню, ей нужно быстренько нарезать зелень, Катарина прислоняется к дверному косяку, тебе не помочь, нет, нет. Роза режет, и говорит без умолку, и то и дело поглядывает на Катарину, потом замирает, Катарина видит нож у Розы в руке, а Роза смотрит на Катарину. Катарина делает несколько шагов к подруге, останавливается, подойдя почти вплотную, пристально смотрит на Розу, а Роза на нее, ни одна не произносит ни слова, не отводя глаз от глаз подруги, Катарина забирает у нее нож и откладывает в сторону, опускает голову в ложбинку между плечом и шеей, выдыхает коротко и горячо. Роза произносит: знаешь, иногда я ненавижу тебя за то, что по-прежнему остаешься с Хансом. Да, говорит Катарина, знаю. А потом они сходят с ума и низвергаются в бездну.
В двух кварталах от них всю ночь открыт пограничный пункт Борнхольмерштрассе, и граждане свободно переходят в Западный Берлин.
А утром за завтраком они слушают радио.
А на трамвайной остановке встречают бывшего друга Катарины Себастьяна, он стоит и читает, в руках у него открытый журнал, но, когда Катарина с ним здоровается, он не отвечает, а только на секунду поднимает голову, потрясает «Шпигелем», словно в доказательство невероятных событий, и, заикаясь, произносит: Я его только что купил в киоске в Западном Берлине! Больше он ничего не говорит, и снова погружается в чтение западного журнала, и
