обходит он маленький магазинчик, в котором все как на ладони. Неужели наша любовь исчерпала себя?
Последние три месяца лейпцигские демонстрации были отнюдь не столь многолюдны, как перед падением Стены, и если на самодельных транспарантах поначалу значилось: «Мы и есть народ!» – то начиная с декабря на них все чаще красуется лозунг: «Мы – один народ!». Происходит какое-то широкое, медлительное движение. Иногда, оставаясь одна в квартире, Катарина внезапно с плачем прислоняется к дверному косяку или к подоконнику, потому что ее мысли больше не находят себе цели. Там, где раньше была ясная перспектива, теперь свились в плотный, необозримый клубок самые разные возможности. Знакомое и привычное исчезает на глазах. Знакомое и привычное добро, знакомое и привычное зло. Исчезает и несовершенное, особенно любимое Катариной, возможно потому, что оно ближе всего к правде. Вместо этого вскоре воцарится совершенство и либо уничтожит, либо поглотит то, что не в силах ему противиться: от самодельных прикидов до обветшалых домов в районе Пренцлауер-Берг, от покрытого трещинами асфальта до слов, обозначающих вещи, уже никому не нужные. Гладкие, безупречные поверхности навсегда вытеснят любые мысли о бренном и заставят забыть о них. У хлеба будет другой вкус, по улицам чужие люди будут ходить мимо чужих магазинов, проезжать мимо на чужих машинах, с чужими деньгами в кармане. Городские кварталы, в которых до сих пор Катарина чувствовала себя как дома, никогда больше не будут такими спокойными, тихими и малолюдными, какими она знала их всю свою жизнь. Уже сейчас в восточных кварталах города начинает пахнуть по-другому, надушенные жители Западного Берлина осматривают улицы, названные именами президента рабочей республики Вильгельма Пика, лидера болгарских коммунистов Димитрова, председателя Совета министров социалистической ГДР Отто Гротеволя, – именами, ничего им не говорящими. Прилагательное «серый» они используют, чтобы описать ту часть города, где нет рекламных щитов. И напротив, путешествуя по Западу, Катарина ощущает себя скверной копией людей, чья повседневная жизнь там протекает, ощущает себя обманщицей, каждое мгновение подвергающейся опасности быть разоблаченной. Своими глазами, которые другой половине города кажутся чужими, она видит, как в магазинах Запада любое мыслимое и немыслимое желание уже давно удовлетворено соответствующим товаром, и свобода потребления представляется ей резиновой стеной, отделяющей людей от мечтаний, которые не входят в число их личных потребностей. Неужели и она скоро превратится в покупательницу и клиентку, не более?
Катарина сидит за столом, в кресле сидит Ханс, идет январь, февраль 1990 года, он листает «Мамашу Кураж» Брехта, вот послушай, говорит он, мамаша Кураж, скорчившись на земле рядом со своей убитой дочерью, немой Катрин, поет ей колыбельную. Ханс возводит глаза к потолку и напевает Катарине колыбельную наизусть, ни разу не заглянув в книгу.
«Она не спит, поймите, она неживая»[57].
Когда Ханс поет так своим тоненьким голоском, он делается похожим на ребенка. И как смешно волосы у него торчат во все стороны. И как же она его все еще любит, может быть, даже больше, чем прежде.
Пройдет совсем немного времени, говорит Ханс, и мне будет столько же, сколько Брехту, когда он умер.
II/25
Сейчас все переживает распад. Что-то ослабевает, что-то разрушается, что-то взрывается на глазах. Ханс воспоминает, как заглянул однажды в микроскоп Ингрид: там, в опытной установке, резвились разогретые молекулы, одни куда-то летели со страшной скоростью, другие парили в своей загадочной среде, третьи, кружась, словно куда-то падали. Вопрос только, сказала Ингрид, какую форму примет целое, после того как вновь превратится в твердое тело.
Вопрос этот остается открытым только до восемнадцатого марта.
Восемнадцатого марта проходят досрочные выборы в Народную палату.
Этот первый свободно избранный парламент решает сам себя упразднить, как и предсказывал Ханс. Ведь если, и потом, и в противном случае, и можно ли, и одно влечет за собой другое, одно предполагает другое, и это не то, и это уже не то, и наконец, и в итоге, и в последнюю очередь, и много ранее, и еще нет, и слишком поздно, необходимо, следует, слишком много, иначе нельзя, и не имеет смысла. До апреля иногда еще заговаривают о «сотрудничестве» между государствами, затем речь идет только о «присоединении» одного к другому. Время внезапно превращается в стальной корсет.
То, что совсем недавно куда-то летело, парило, падало, теперь сделалось всего-навсего разменной монетой для соображений, смысл и происхождение которых на Востоке никому не понятны. Тот общественный подъем, что еще совсем недавно противоречил существующему порядку на Востоке, вскоре будет противоречить порядку на Западе, который неизбежно настанет.
Людям, зимой и в начале весны пережившим эйфорию и ощутившим себя свободной, самостоятельной силой, вместо того чтобы создавать принципиально новые идеи и планы, теперь нужно штудировать федеративные юридические бюллетени.
Вместо того чтобы обсуждать, кто вскоре должен стать во главе отдела или бригады, нужно уяснять себе, что такое «ООО» и какие правовые нормы регулируют создание фондов.
Вместо того чтобы воспользоваться наконец базовым правом решать всевозможные вопросы путем голосования, нужно понять, как функционирует государство, в котором каждая федеральная земля имеет свой собственный бюджет.
И все это за каких-нибудь полгода.
Однако они не знают, что им нужно это сделать.
Они учили в школе, что такое частная собственность на средства производства, что такое общество, основанное на принципах рыночного хозяйства, однако это знание они никогда не применяли к себе. Чтобы их учреждения, а значит, и их рабочие места пережили эту осень, им, людям, к таковым учреждениям приписанным, пожалуй, нужно иметь другое прошлое, не то, что у них, пожалуй, нужно быть не теми, кто они есть, пожалуй, нужно стать кем-то другим.
Они не знают, что им нужно все это сделать, они этого не хотят, это не в их силах.
В мае на радио распространяется слух, что с августа штатным свободным сотрудникам прекращают выплачивать жалование. Ханс садится и пишет Катарине письмо: а тебе вообще когда-нибудь нравилось заниматься со мной сексом?
В июне он сталкивается на лестнице в здании Радиокомитета со своей бывшей подругой Сильвией, которая вместе с его коллегой Берндом создала собственную радиостанцию. Мы больше ни перед кем не отвечаем! Мы можем делать что хотим – представь себе, мы четыре часа вещали об охоте на медведя в Северной Испании! Ханс представляет это себе, кивает и прощается.
В конце июня, в День Лейбница, Ингрид в числе тысячи своих коллег из Восточно-Берлинской академии наук идет на демонстрацию. Кто будет финансировать огромное научно-исследовательское учреждение с его шестьюдесятью институтами и двадцатью четырьмя тысячами сотрудников, если государство, которое до сих пор их содержало, перестанет существовать, совершенно непонятно. Вечером
