ведущей вниз, к маленькой пристани, на берегу узенького канала, пахнет жареной рыбой и хлебом, до нее долетают из открытого окна обрывки итальянских фраз и ритмичный плеск маленьких волн, лижущих нижние ступеньки. Послезавтра у Ханса назначен разговор с издателем, потому что так называемое Попечительское ведомство хочет превратить издательство в общество с ограниченной ответственностью. Его план напечатать книгу пока откладывается, заранее сообщил издатель. Мирная и дружелюбная революция внезапно показала свое отвратительное лицо во всей конкретности, сказал ей Ханс.
Значит, за переход белой линии и за дешевое вино, которое со времен валютного союза продается на каждом углу, приходится платить экзистенциальной неуверенностью. Катарина пишет, держа открытку на коленях: «Когда-нибудь мы побываем здесь вместе».
В Берлин она возвращается с полным блокнотом зарисовок. Наконец-то ты дома, говорит мама, встречая ее на вокзале и угощая ужином на Райнхардтштрассе. Дома? Кока-кола, как она заметила, продается сейчас даже на восточной половине вокзала Фридрихштрассе, кока-кола везде одинакова, что в Панкове, в маленьком продуктовом магазинчике, куда она всегда ходит, что в Нью-Йорке или Мюнхене. Кока-кола добилась того, чего не сумела достичь марксистская философия, – она объединила пролетариев всех стран под своим знаком. Наконец-то я дома?
Ей вспоминается «Карлик Нос», пластинка со сказкой, которую она в детстве заслушала до дыр. Мальчик относит старухе покупки и, ощутив внезапную усталость, ненадолго засыпает у нее дома. Когда он просыпается и возвращается к родным, оказывается, что на самом деле прошло семь лет, а он семь лет прослужил ведьме, и она превратила его в горбатого карлика с огромным носом, мать не узнает его, и все вокруг непоправимо изменилось. Все непоправимо изменилось. «Увидеть Венецию и умереть». Неужели все остальные раньше, чем Катарина, поняли то, что она осознает только сейчас: что ее отъезд был прощанием навсегда? Она вернулась в Берлин, но Берлин теперь – другой город.
Как легко воровать, она впервые узнает от Розы. В честь ее возвращения Роза не только приносит бутылку вина, которую купила, но и извлекает из большой мягкой сумки еще многое другое: французский сыр, шампиньоны в желе, крабовый салат и несколько маленьких, колючих фруктов, название которых уже успела забыть. На Западе и так все думают только о деньгах, говорит она. Катарина кивает и вспоминает свои покупки в Кёльне. Теперь и здесь можно наблюдать, как цены летят кубарем, теперь и здесь какое-нибудь платье утром может стоить двадцать пять марок, в обед – десять, а вечером, скажем, всего две с половиной. Таким образом, ничего не заплатить за это платье – только логическое следствие такого произвола. Представь себе, говорит Роза, даже Ута недавно взяла себе белье. «Взяла», сказала она, словно уже наступил золотой век коммунизма и все принадлежит народу. Берут солнечные очки, шампуни, книги и помаду, джин, блокноты, колбасу, магнитофонные кассеты и шоколад. Им совершенно безразлично, что продавать. Колготки и гель для душа. Разве не существовала договоренность, что объединенная Германия примет новую конституцию? Вместо этого область, в которой действует основной закон Федеративной республики, просто распространили на восточную часть Германии. Разве это справедливо? Мармеладные мишки, дамские сумочки и полотенца. Целая партизанская армия, состоящая из восточногерманских девушек с до сих пор безупречной репутацией, развертывается цепью и идет в атаку, чтобы нанести Западу сокрушительный удар там, где он более всего уязвим, то есть в сфере обладания и оплаты. Введенные в заблуждение мартовские избиратели, несущие ответственность за рекорд скорости, с которой слились две совершенно разные страны, еще стоят у киоска с жареными сосисками, чтобы отпраздновать немецкое единство, а Анна уже с улыбкой вывозит из магазина строительных товаров мимо охранника газонокосилку, наступают холода, приходится надевать кожаную куртку с поясом, она день ото дня все распухает и распухает от чая и кофе, пива, муки, баклажанов, блузок, даже меховой шапки, за которую пришлось бы выложить триста марок. Лазейка в законе, приоткрывающаяся между двумя государствами, называется анархией. Главное, чтобы пояс крутки выдержал и вещички из-под него не выскользнули. Вся мýка несчастных покупателей читается в том жесте, которым они поднимают желанные предметы одежды и беспомощно разглядывают: свобода выбора – совершенно новый, до сих пор неизведанный ад. Тогда уж лучше все сразу, думают девушки. В посылках, которые они получали с Запада, «Якобс Крёнунг» был чем-то особенным, а сейчас доступность лишила его всякого очарования, Катарина и ее подруги хлебают этот кофе в универсальном магазине Ка-Де-Ве и мстительно уходят, не заплатив по счету. Половина их денег и денег их родителей исчезла в преисподней общественных преобразований, да к тому же что, еще прикажете заплатить за жалкий кусочек пирога «биненштих» столько же, сколько раньше за трактат Канта «О вечном мире»? Неужели на Западе и правда считают, что ценность измеряется деньгами, думают юные девицы и качают головами, помахивая длинными, ниспадающими волосами, словно собаки хвостом от растерянности. Сейчас мы молоды, мы хотим быть красивыми, зачем нам бюстгальтер с кружевной отделкой, когда мы превратимся в морщинистых старух? И доживем ли мы вообще до той поры? Важно, чтобы на лице не читались никакие угрызения совести. Встретиться взглядом с продавцами, пока руки заняты чем-то другим. Только никогда, ведь даже у магазинных воровок есть свои законы и правила, никогда не красть в маленьких магазинчиках, где товар как таковой еще во сколько-то обходится владельцу. Красть только в супермаркетах, парфюмерно-косметических гигантах, универсальных магазинах или тех, что принадлежат крупным торговым сетям.
Вот только радость от похищения той или иной вещи, замечает Катарина, длится недолго, чем увереннее она овладевает техникой, тем короче делается восторг, мимолетное чувство удовлетворения приходится все чаще оживлять и подстегивать новыми грабительскими набегами, ведь каждая удачная кража таит в себе разочарование тем, что сейчас, в сущности, все совершенно, абсолютно, в корне безразлично. Каждая удачная кража порождает это разочарование, и каждая удачная кража пытается заново заглушить это разочарование. В рукава засовываются перьевые ручки и дорогие японские кисти, в штанины проталкиваются до голенища сапога дорогие духи, а что касается свитеров, то разве нельзя надеть несколько, один поверх другого, и так выйти из магазина? А потом? Этой пустоте чего-то не хватает, и так будет всегда. Все отчетливее становится понятно, что в процессе кражи единственное настоящее удовольствие заключается в самом обмане, в иллюзии власти, которой этот обман наделяет. Долго ли еще сможет Катарина расхаживать по магазину с краденым добром, медленно нагревающимся на ее теле, прежде чем ее наконец уличат? Долго ли еще сможет она ощущать свою вину, одновременно задерживаясь на месте преступления дольше, чем нужно? Неспешно шествовать к кассе, вместо
