выглядел бы иначе.
Катарина работает над эскизами декораций для «Медеи», «Смерти коммивояжера», «Мадам Баттерфляй».
К ней в школу искусств приезжает нью-йоркский художник читать лекции по пьесе Гертруды Стайн «Доктор Фауст зажигает свет»: «И ты жаждешь овладеть моей душой, зачем, черт возьми, зачем тебе моя душа, откуда, черт возьми, ты вообще знаешь, что у меня есть душа, всякий знает, что дьявол – отец лжи, и откуда тебе знать, и откуда мне знать, что у меня есть душа, которую я мог бы продать».
Один студент-живописец приглашает Катарину на выставку Дали.
Роберт спрашивает, не хочет ли она сходить с ним на дискотеку.
Нет, говорит она, опускает глаза и еще раз повторяет: нет.
Неужели ей и вправду надо так притворяться?
Неужели ей надо скрывать от самой себя, кто она на самом деле?
В августе Катарина едет в Тоскану вместе со своим знакомым на его машине. Знакомого зовут Алессандро, на полпути, когда они останавливаются на ночь, он снимает один номер вместо двух. У его семьи в саду растут оливы и розы.
Когда она возвращается, Ханс встречает ее на перроне.
Ну что, знаешь теперь, как будет по-итальянски «трахаться»?
И она отвечает: да.
Это их первая разлука.
Она длится с августа по октябрь.
II/28
Никто не имеет больше права к ней прикасаться. Вообще никто. Никто не имеет больше права до нее дотрагиваться. После ее расставания с Хансом в августе Алессандро решил, что теперь его очередь. Наверное, думал, что с ней можно договориться о времени и снять, как проститутку. Неужели эта нелепая механика лежит в основе всего? Своего летнего дружка она вытолкнула из своей осенней квартиры. А Ханс? Она хочет его, сказала она ему на первом свидании в октябре, только его, но не так. Она просто не может, она просто не выдержит больше, она просто не вынесет, ни с ним и ни с кем другим, едва только кто-то до нее дотронется, как ее охватывают отвращение, гнев и брезгливость ко всем. Впервые ей приходит в голову, что, может быть, она все-таки искала отца, кого-то, кто любит ее безусловно, не примешивая к своей любви этого алчного желания. Ханс говорит: бедное дитя, говорит, я останусь с тобой, пока тебе снова не станет лучше. Снова не станет лучше? Что-то здесь на самом деле лживо, но что именно? Через дырку в перчатке высовывается ее большой палец, он похож на член. Катарина стоит в трамвае и плачет над своим собственным пальцем. Может быть, ей уже пора в психиатрическую лечебницу? Она закрывает глаза, и тело ее словно преображается. Она снова становится девственницей.
В начале декабря 1991 года Ханса увольняют, вместе со всеми остальными тринадцатью тысячами сотрудников телевидения и радио больше не существующего государства. А поскольку коридоры Берлинской службы занятости слишком тесны, чтобы принять три тысячи человек, потерявших работу только в столице, служба занятости дает, так сказать, трехдневные гастроли в большом зале Восточноберлинского радио. Столы расставляют квадратом, таблички – по алфавиту. В первый же день Ханс пробирается через толпу к столу, на котором стоит первая буква его фамилии, «В». Вопрос о восстановлении его в должности будет решен в рамках особой процедуры еще до конца года. Воскреснуть можно только после полного разрушения, вспоминается Хансу фраза, которую Катарина произнесла в самом начале их отношений и тогда вкладывала в нее смысл сугубо метафорический. Когда тебе без малого шестьдесят, воскресение, увы, перестает восприниматься метафорически, и в сознании прочно воцаряется образ пещеры, в которой покоится труп. Прошло почти два года с тех пор, как Симфонический оркестр Радио в этом самом зале в последний раз сопровождал в прямом эфире круглый стол. Было это вскоре после падения Стены, а темой выбрали «Что будут говорить о наших днях?». Его коллега, писатель Хермлин, сидел на эстраде, оркестр исполнял музыку Кшенека и Эйслера. С тех пор прошло два года, лицензия на воспоминание тем временем сменила обладателя. Однако заданный вопрос надолго останется без ответа. Что будут говорить о наших днях? Кто будет говорить? И кто будет слушать? А сейчас музыканты симфонического оркестра выстраиваются в алфавитном порядке, чтобы их уволили, вместе со звукорежиссерами, танцовщицами балетной труппы Берлинского телевидения, редакторами различных радиоканалов, зубными врачами из ведомственной поликлиники, воспитательницами из ведомственного детского сада, шоферами и слесарями автопарка, поварами из столовой, ведущими, архивариусами, телеоператорами, директорами картин, аранжировщиками и заведующими литературной частью и, разумеется, такими, как он, авторами, журналистами, композиторами, режиссерами, штатными свободными сотрудниками. Теперь все они точно свободны.
Однажды вечером, в декабре этого года, Катарина сидит с Хансом в «Ратушном погребке», и тут у нее под черепной коробкой гипофиз, располагающийся в самой глубине ее мозга, в углублении, называемом «турецким седлом», так вот, этот самый орган, гипофиз, начинает вырабатывать гонадотропный гормон фоллитропин, сначала медленно, потом все быстрее, гипофиз постепенно входит в раж, скача в турецком седле, выбрасывает в кровь лютеинизирующий гормон, сокращенно ЛГ, чтобы наконец обезвредить длящееся уже много месяцев противоестественное воздержание Катарины. Может быть, тебя снова примут на работу, говорит она, но Ханс только кивает и закуривает новую сигарету «Данхилл». В этот вечер с кровотоком оба гонадотропных гормона достигают яичников Катарины и вызывают там усиленную выработку эстрогенов, в том числе эстрадиола, который образуется с помощью ароматазы из холестерина через промежуточные стадии прегненолона, прогестерона, 17α-гидроксипрогестерона, андростендиона, тестостерона и 19-гидрокситестостерона. Кстати, знаешь, чем обернулась в итоге вся постановка «Фауста»? Нет, говорит Ханс. Одной неоновой трубкой на пустой сцене, только и всего. Ну да, говорит Ханс, хладный свет познания. Пока Катарина пьет с Хансом второй бокал вина, образовавшийся эстрадиол проникает через клеточные мембраны, и она уже понимает, что речь может, собственно, идти только о Роберте. Тут эстрадиол пристыковывается к рецепторам гормонов, вторгается в соответствующее клеточное ядро и инициирует транскрипцию, иными словами, переписывание информации определенных генов на матричной рибонуклеиновой кислоте (мРНК). Пока Ханс встает и подает ей пальто, и она сначала просовывает руки в рукава, повернувшись к нему лицом, быстро обнимает его, потом снова вытаскивает руки из рукавов и надевает пальто как положено, каждая РНК-полимераза связывается с участком ДНК, так называемым промотором. Выйдя на ночную улицу, Катарина целует Ханса на прощание, через несколько шагов еще раз оборачивается к нему, как обычно, и машет. Начинается переписывание. Двойная спираль расплетается, тем самым участок из десяти-двадцати оснований освобождается для спаривания. Машет ему на ночной улице, потом поворачивается и уходит, как будто к трамвайной остановке, но, едва Ханс исчезает из виду, идет в другую сторону,
