соединение первой пары рибонуклеотидов запускает процесс образования цепочки РНК. Роберт живет совсем рядом. Это первый шаг к синтезу определенных протеинов. На нем шелковая рубашка, и кожа его под ней теплая и гладкая. Биологический эффект эстрадиола решающим образом зависит от синтеза этих протеинов.
В безжизненное и безмолвное время Катариной на один вечер овладевает похоть. Не раньше и не позже.
Выпускать в эфир передачи и одновременно организовывать собственное расформирование – это же безумие в чистом виде. Ханс сидит с Сильвией в кафе «Киш». Представь себе, говорит она, позавчера они пригласили весь технический персонал на шестой этаж. В коридоре полным-полно людей, называют одно имя за другим, всех собирают в зале: там на столе стоит телефон, трубка лежит рядом. Пожалуйста, возьмите трубку и назовите свою фамилию, объявили им. Каждый подносит трубку к уху, называет свою фамилию и слышит голос из далекого Кёльна: «Вы приняты» или «Вы не приняты», – снова кладет трубку на стол и освобождает место для следующего. Ханс задумчиво кивает, но ничего не говорит. В следующую среду же ваша очередь, так ведь? Да, говорит Ханс. Пять дней подряд Ханс мысленно слышит две эти фразы: Вы приняты. Вы не приняты. Можно ли считать совпадением, что всего несколько дней тому назад Ингрид выудила из почтового ящика квитанцию. С января им полагается теперь платить за квартиру вместо ста тридцати девятьсот марок. Вы приняты. Вы не приняты. «Внешним управлением» называется учреждение, которое будет выплачивать Ингрид зарплату до следующего лета. А потом?
В среду, в пять часов вечера, Ханс, как было условлено, отправляется в главную редакцию, там в приемной уже сидят все остальные. Те, кто уже побывал у главного редактора, и те, кто ждет, пока их вызовут. Когда кто-то выходит с конвертом в руках, где лежат его документы, другие обнимают его в утешение, предлагают шнапс. Когда кто-то выходит без конверта, его обнимают, поздравляют, предлагают шнапс. Все анекдоты, которые они когда-то рассказывали, они повторяют и сейчас, совсем уже бородатые: «Вы не спрашиваете, но мы все-таки отвечаем!» Или как они в насмешку смонтировали нарезку из многочисленных «э-э-э…», которыми пестрят речи Германа Канта. Или как Эльза Демут, в прошлом кассирша в коммунистической ячейке Тельмана, как престарелая Эльза не менее строго, чем шестьдесят лет тому назад партийными деньгами, распоряжалась западными клейкими лентами, единственными, которые держались на славу! И как монтажеры в столовой вечно называли зефир «эфиром». Над этим они смеются в последний раз. Покатываются со смеха, как в старые добрые времена веселясь над старыми же шутками. По мере того как тьма сгущается и приближается ночь, число пьяных в приемной неуклонно растет. Поскольку фамилия Ханса начинается с буквы «В», очередь Ханса подходит только около половины четвертого утра. В половине четвертого утра он получает от главного редактора конверт со своими документами. В приемной его обнимают в утешение, наливают шнапса. А потом еще. И еще.
Одну секунду длится тишина, а потом ровно в ноль часов ноль минут в новогоднюю ночь с 1991 на 1992 год восточногерманские звуковые волны испускают дух. Ханс сидит возле радиоприемника у Катарины и слушает коротенькую тишину, которая навсегда разлучает его с прошлой жизнью. Это было как в той сцене в «Богеме», говорит он, когда умирает Мими, а никто из ее друзей этого даже не замечает. Он впервые встречает Новый год с Катариной, потому что Ингрид уехала к больной матери. Катарина в джинсах и домашних тапочках. Но все-таки она осыпала стол конфетти и налила в бокалы шампанское. Это случается так, между делом, говорит Ханс. Ведь и сама смерть – ничто, лишь прекращение чего-то.
В конце января Катарина с какой-то непривычной медлительностью открывает дверь, ощущая под сердцем свинцовую тяжесть со своим собственным сердцебиением. Потом сидит вместе с Хансом, почти опустив голову на стол, и так два часа. Это произошло еще раньше, говорит она, еще до нашего расставания. Это очень похоже на правду. Ханс хочет переночевать у нее, именно сейчас он хочет переночевать у нее, внезапно именно сейчас, тотчас же, сегодня, вот только в таких обстоятельствах она не может спать вместе с ним, и потому ложится на пол рядом. Тут же возле нее сидит на корточках маленький мальчик и все время повторяет: сейчас, и каждый раз, произнося это коротенькое слово, погружает руку в землю. Терпеть не могу слова «сейчас», говорит он и снова повторяет: сейчас, и снова, опять и опять, и каждый раз погружает руку до костяшек в черную землю. Не зовут ли его Георг? Не зовут ли его Каспар? Если бы его звали Георг. Если бы его звали Каспар, он мог бы остаться в живых, но у него нет имени и никогда не будет. А вдруг он все-таки наш? – спрашивает Ханс. Нет, отвечает Катарина. Все ложь и обман, ложь и обман от начала до конца. Дебри лжи и обмана. Но все дни до того, каждую секунду, ей приходится прожить. Потом ее разверстое тело лежит под яркими лампами, это она, но в сущности и не она, ее душа куда-то переселилась, дабы ее тело могли обследовать руки врачей. По плану, в среду утром, незадолго до шести, ее тело в страданиях, исторгая потоки крови, теряет ребенка. Ощущается это как роды, хотя на самом деле это смерть.
Потом ее навещает Роберт и опускает голову на ее лоно.
Ее навещают отец с мамой.
Ханс навещает ее и говорит: в конечном счете это все-таки был наш ребенок, а ты не захотела его оставить.
Нет, говорит она, нет. Это все была бы ложь и обман, от начала до конца ложь и обман.
Ребенок снова и снова выскальзывает из ее тела. Выскальзывает и выскальзывает.
Это второе расставание.
II/29
Хочешь спать ночью между лапами сфинкса? – спрашивает Катарину араб-проводник вечером. Она подняла глаза к лику сфинкса и произнесла: да, хочу, да, я хочу спать ночью между лапами сфинкса. Только звездное небо, сказал араб, ты и сфинкс. Конечно, да и кто бы не хотел испытать такое, по-настоящему провести настоящую ночь между лапами самого настоящего сфинкса, словно он или она – его, сфинкса, дитя?
Она лежит между лапами сфинкса, и спит, и видит сны, и песок еще не утратил тепло солнца, которое сейчас, ночью, странствует по подземному миру и поддерживает жизнь в мертвых, а мертвые поддерживают жизнь в нем. И все, что было, и все, что есть, и все, что будет, открывается ей в ее сне.
Вот Ханс стоит в службе занятости, и номер его очереди – двести
