того чтобы убежать, спастись бегством. Словно она обладает властью над другими, над теми, кто и не подозревает о ее обмане, словно она обладает властью над собственным страхом.
II/27
Летом 1990 года, после заключения валютного союза, на улицу сначала стали с грохотом выбрасывать мебель из частных квартир: диваны, кресла, стулья, столы, шкафы-стенки и комоды.
Затем, начиная с осени, после капитуляции одной бюрократии перед другой, на стихийно возникшие кучи крупного мусора стала приземляться мебель из социалистических учреждений: письменные столы, вращающиеся кресла, шкафы на колесиках, лампы, сиденья из актовых залов.
На городских тротуарах все эти вывернутые наизнанку внутренности застревают и увязают в остовах выпотрошенных автомобилей социалистического производства.
На более удаленных городских складских площадях растут горы развалин, оставшихся от Берлинской стены.
Красную звезду теперь можно купить на блошиных рынках, ведь незадолго до ухода из страны, побежденной их дедами, советские солдаты капитулировали перед деньгами немцев.
Подешевели также ордена, шапки и погоны Национальной народной армии, ведь ей предстоит вот-вот превратиться в бывшего врага.
В Высшей школе искусств у Катарины с осени прекращаются занятия по сценическому звуку и свету, типографике и истории костюма. Уволили профессоров, запятнавших себя сотрудничеством с бывшим режимом.
Гипсовые статуи в человеческий рост, установленные Робертом и его друзьями-скульпторами на станциях-призраках Восточно-Берлинского метро, осенью опрокидывают, ломают и наконец, с началом ремонтных работ, вывозят вместе с остальным мусором.
Только на платформах станции Гезундбруннен скоростной Западно-Берлинской городской железной дороги, откуда поезда следовали когда-то на Восток, все еще буйно растет высокая, до колен, трава, шелестят березы и сбрасывают в октябре пожелтевшую листву, стоят, голые и печальные, зимой.
Там, где всего-то год тому назад, возвышалась Берлинская стена, две половины города разделяет теперь только пустая полоса.
Пейзаж между старым, от которого стремятся избавиться, и новым, еще не воздвигнутым и не утвержденным, представляет собой руины. Только когда идет снег, эти руины под белым покровом на несколько дней словно оживают.
Тебе со мной неловко? – спрашивает Роза Катарину вечером 31 декабря.
Да нет же.
А чего ты, собственно, боишься?
Ничего не боюсь.
Нет, боишься.
Еще до полуночи Роза уходит и Катарина снова остается одна.
В январе у Розы появляется новая подружка.
На деревьях висят какие-то тряпки, нитки и пакеты из магазина «Херти».
Если мне суждено уйти из семьи, говорит Ханс Катарине, ты должна пообещать мне, что останешься со мной навсегда.
Но это же не сделка. Если ты хочешь быть со мной, то должен уйти сам.
А если я не знаю, что будет?
Не могу же я решать за тебя.
Уйти в пустоту я просто не в силах.
В пустоту?
Иногда они еще спят друг с другом, но Катарина не беременеет, ни в январе, ни в феврале, ни в марте.
Как-то раз в клубе «Франц» она сталкивается с Робертом и танцует с ним всю ночь. На рассвете там подают завтрак, через открытое окно вырываются наружу клубы сигаретного дыма и пивной дух, за стеной поет дрозд. Прощаясь, они стоят на Шёнхаузераллее и держатся за руки, Роберт засовывает язык ей в рот.
У Катарины появляется собственный домашний телефон.
В первый теплый день весны она едет в Лейпциг, к отцу, тот задернул шторы, сидит в полутемной комнате и курит тонкие сигары. Кажется, говорит он, специалистов по общественным наукам уволят.
А еще ребенка можно было бы назвать Эдуардом.
В мае 1991-го Катарина едет в Вену. Климт, Эгон Шиле, Этнографический музей. Вот город, который умеет жить обычной, повседневной жизнью, думает она и удивляется, что никогда не ощутит ничего подобного в Берлине, что Берлин никогда не проникнется таким спокойствием и беззаботностью. В парке Шёнбрунн она знакомится с белокурым саксофонистом, он фотографируется с ней и обнимает ее для снимка.
Когда Катарина звонит Хансу в кабинет, тот всегда сразу же снимает трубку, потому что сидит рядом и не знает, чем себя занять, работы-то нет. Дополнительные передачи больше не оплачиваются, а его книга, говорит он, умерла еще до рождения.
До рождения, сказал он. И умерла.
Нет, у меня все хорошо, говорит он, я слушаю Пятый фортепианный концерт Бетховена.
В исполнении Цимермана?
Нет, в исполнении Фридриха Гульды.
Я по тебе скучаю, хочет она сказать, но он ее перебивает: Тебе надо непременно сходить в кафе «Шперль».
По возвращении она узнает, что подруга Уты выбросилась из окна.
А брат Рут на скоростном западном автомобиле попал в аварию, но, слава богу, выжил.
С чердака у Катарины кто-то крадет белье, только белье. Штаны и футболки висят на веревке как ни в чем не бывало, это как-то жутко. Сибилла, ты не могла бы несколько дней ночевать у меня?
Идет месяц за месяцем, а Катарина все не беременеет.
Вместо того чтобы поехать к родителям кратчайшим путем через Запад, она снова трясется к ним в старом трамвайчике, только по восточной части города, где ей все хорошо знакомо. Прошло уже два лета с тех пор, как она из окна трамвая видела людей, нагишом загоравших на лужайке у Вайнбергспарка. Она действительно это помнит или это ей только приснилось?
Этим летом Ханс с Ингрид едут в отпуск в Париж.
Он уезжает на десять дней и ни разу не звонит.
Ральф рассказывает, что внезапно у него в саду объявляются бывшие владельцы и измеряют его участок.
С началом осеннего семестра сценографы переезжают в только что отремонтированное здание. Роза видит Катарину только иногда, издали.
Штеффен и его подруга ждут ребенка. Но потом он хочет перебраться в Ирландию.
Может быть, говорит Ханс, я потеряю свой кабинет.
Я освобожу для тебя письменный стол, говорит Катарина.
Да ладно, не надо.
У мамы Катарины вскоре состоится собеседование с комиссией, которая решит ее судьбу. Сначала Запад своим списком Комитета по экспортному контролю на сорок лет отсекает нас от технического прогресса, говорит она, а потом обвиняет в том, что мы-де безнадежно отстали.
Ральф узнает, что Министерство транспорта после переезда из Бонна в Берлин хочет обосноваться в здании Института геологии. Спустя больше сотни лет нас вдруг выгоняют на улицу со всеми коллекциями, только потому, что какому-то западному министру понравился наш дом, говорит он, качая головой.
Отец Катарины сидит у себя в полутемной комнате и говорит, что смерть его уже не пугает.
Кабинет Ханса в его отсутствие обозревают потенциальные съемщики, они, вероятно шутки ради, сорвали с двери плакат с тремя бородатыми классиками: «Все говорят о погоде. А мы нет». Если бы старцы, вздыхает Ханс, говорили о погоде, мир, возможно,
