Ингрид сидит на кухне и плачет. Каких-нибудь семь месяцев тому назад она впервые в жизни участвовала в демонстрации, чтобы вместе с миллионом других возмущенных граждан протестовать на Александерплац против дряхлого правительства ГДР. Ханс тогда с ней не пошел. Я тебя не понимаю, сказала она ему вечером, теперь мы наконец сможем что-то изменить. Ну, измените, попробуйте, отвечал тогда Ханс. Напротив, ее сегодняшний протест ей самой кажется смешным, ведь он совершенно бесцелен. Неужели так ощущается свобода? То есть свобода – это когда у твоего противника нет имени? Она благодарна Хансу за то, что он ничего не говорит. Он молча убирает со стола посуду после ужина и гладит ее по голове. До валютного союза остается всего два дня.
В эпоху фашизма многочисленные писатели от Бертольта Брехта до Томаса Манна покинули родину. Теперь все наоборот: это родина покидает его, а сам он не трогается с места. Ему вспоминается лошадка-качалка, возможно, до сих пор стоящая во тьме теперь уже польского подвала. Вспоминается рубашка члена гитлерюгенда и как она летит на задний двор соседнего дома, выброшенная туда его отцом. Вспоминается, как он прибывает в Мангейм, обращенный в руины. «Мангейм стоит насмерть». Вспоминаются тела заключенных концлагеря Берген-Бельзен, сваливаемые в могилу бульдозером. Вспоминается отец, который на прощание от него отрекся. Вспоминается сталинский уголок в большом актовом зале университета имени Гумбольдта, вспоминается, как он, сидя на корточках перед приемником, слушал речь Хрущева, которую передавала радиостанция «Свободный Берлин». Мама, почему они бросают нам землю в глаза? Вспоминается, как он после смерти Брехта правдами и неправдами раздобыл предмет страстного вожделения многих и многих, одну из гипсовых посмертных масок мастера, но потом, как и все остальные охотники за реликвиями, вернул ее Вайгель. А Вайгель собрала все нелегальные слепки лица своего мужа во дворе в одну кучу и собственноручно разрубила топором. Все это вспоминается ему, когда он в конце июня последний раз с деньгами ГДР в кошельке бредет вдоль почти уже опустевших полок, вот лежит пуловер, который никому не приглянулся, вот одна-единственная цветочная ваза, вот пара невзрачных башмаков, произведенных на государственном предприятии. «Ну, точно как после войны было», – доносится до него женский голос. На витринах наклеены рекламные листовки, которые изнутри выглядят зеркально:
В магазине пластинок на углу Лейпцигер-штрассе он приобрел за бросовую цену в одну восточную марку пластинку с песнями Фюрнберга в исполнении Эрнста Буша. Эту пластинку он приносит Катарине и вместе с ней слушает.
Придя поздно вечером домой, он обнаруживает на кухонном столе газету, в которой Ингрид подчеркнула для него статью. Он читает:
Книги на двести сорок тысяч марок отправляются в мусорные баки
Государственный книжный магазин «Карл Маркс» в среду вывез со своего склада всю хранившуюся там продукцию. Склад нужно подготовить для нового ассортимента, сообщил директор магазина. Не удалось сбыть даже серьезную литературу. Поэтому не осталось ничего иного, кроме как отправить многие тонны книг в мусорные баки.
А потом наступают выходные, когда город и страна задерживают дыхание. Все магазины заклеили витрины, будто ложатся спать.
II/26
«Венеция словно кожа, которую можно натянуть поверх собственной», пишет Катарина Хансу, «город преображается для тебя на каждом шагу, с каждым взглядом, как будто вот-вот задышит». Пишет на открытке, где изображен фрагмент картины Тициана. Мадонна с Младенцем, различные святые, рядом некий полководец и его семейство. Все смертные озабочены тем, чтобы достойно и смиренно предстать перед Матерью Божьей, и только мальчик-подросток серьезно и настороженно смотрит на художника, который и придумал эту композицию. Смотрит, устремляя взгляд из мира картины в мир Тициана и тем самым разоблачает собственное присутствие на холсте как вымысел.
«Увидеть Венецию и умереть». Вчера, когда она садилась в поезд, белая линия превратилась просто в белую линию, никакие объявления не предупреждали по громкоговорителю о том, что пересекать ее нельзя, а снаружи, за стеклянным экраном, откуда начинался Запад, на площадке больше не было патрулирующих силуэтов. На сей раз Ханс мог проститься с Катариной прямо у вагона. Странно, думает она, что именно перед отъездом в Венецию все ее друзья еще раз навестили ее или случайно встретились ей на улице. В том числе и те, кого она не видела давным-давно. А ее мама, прощаясь с ней накануне, чуть не плакала, хотя Катарина вернется всего через неделю. Она до сих пор помнит, как во время поездки в Кёльн на вокзале «Зоологический сад» выглянула из окна, бросила инкогнито взгляд из купе в запретную зону и как жутко ей стало. Вчера она обнаружила, что вокзал «Зоологический сад» вид имеет вообще-то довольно убогий, а Театр Запада, Кантштрассе, Мемориальную церковь и все, что вокруг, она уже видела, и потому она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и еще немного поспала. Полчаса спустя, когда она проснулась, взгляд ее упал на промелькнувшую за окном заднюю стену барака, к которой посреди другого хлама был прислонен уже отслуживший свое транспарант: «Всеми силами бороться за благо народа!». Белая надпись на красном фоне. Поезд пронесся мимо и вскоре пересек Эльбу, хотя это уже совсем не ощущалось как переход границы. Оба государственных образования на карте, которую иногда показывают в западных новостях, уже давно окрашены одним цветом, а с тех пор, как стало ясно, что бывшие противники проголосуют за слияние двух немецких стран, одно зеленое государство от другого зеленого государства отделяет на карте не сплошная, а пунктирная линия: впрочем, скоро пропадет и пунктирная. Вот уже два месяца, как алюминиевые деньги, которые и так весили меньше, чем все остальные деньги в истории человечества, и в самом деле утратили всякий вес. Накопления, сделанные на Востоке, при переходе на западную марку уменьшились вполовину. Однако в любом случае хватило на единственное путешествие, о котором Катарина уже давно мечтала. Путешествие не на Запад, а на Юг, думает она про себя. Мальчика на картине Тициана зовут Леонардо. Недавно они с Хансом снова стали подбирать имя ребенку, которого могли бы завести. Георг. Каспар. Или Люси.
Здесь прекрасно, как во сне, хотела она, собственно, написать в открытке Хансу. Но потом спохватилась и вместо этого написала: «Я помню, каково тебе сейчас». Хорошо, что по написанному нельзя судить о заминке. А еще хорошо, что письмом можно считать письмо только отправленное. Может быть, она бы даже смогла здесь учиться. Но тогда ей пришлось бы расстаться с Хансом. Этого она ему тоже, конечно, не пишет.
Она сидит на солнце, на лестнице,
