тринадцать. Вот его вызывают.
Вот снимают уличную табличку «Улица Димитрова», заменяют новой: «Данцигерштрассе» – по названию столицы рейхсгау Западная Пруссия, после войны отошедшей Польше и вот уже полвека именующейся Гданьском.
Вот она видит себя самое, она прислонилась к стене какого-то дома и не знает, что делать. Не знает, что делать, потому что ее жизнь находится за стеной дома и зовется Ханс.
Она лежит между лапами сфинкса, на западном берегу Нила, на том берегу, где обитают мертвые, там лежит она, и спит, и видит сны, а неподалеку глубоко под землей покоится Осирис, вечно парящий, что был расчленен, а потом собран по частям и вновь воскрешен своей сестрой и женой Исидой, и с тех пор сделался владыкой мертвых. Позвоночник его сестра нашла в Бусирисе, ногу – на острове Филы, а голову – в Абидосе.
Вот она видит, как трамвай въезжает на холм и движется на север, но спереди на нем красуется номер уже не сорок шесть, а пятьдесят три.
Ханс и вправду сказал, что ребенок был «вырван из ее лона»?
В руке она держит статью, которую он вручил ей при втором расставании: «Мать заживо похоронила своего младенца».
Исида склоняется над всеми частями тела и своей скорбью пробуждает их к жизни. Отныне наполовину живой и наполовину мертвый Осирис обретается в подземном мире, причастный одновременно и жизни, и смерти.
Вот она видит Ханса и себя самое, они едят мороженое на площади Академии, которая теперь снова называется Жандармен-маркт, хотя никаких жандармов больше не существует. А кафе «Аркада» как раз перестраивают, и на его месте будет французский ресторан.
Вот Ханс протягивает на ладони свое сердце, чтобы она его взвесила.
Приходит к ней со своей тенью, со своей душой, со своей скорбью по отцу, который когда-то от него отрекся, приходит с книгами, носящими его имя, и своим телом, которое она знает лучше, чем свое собственное.
Вот она слышит скрежет пилы, это валят каштаны напротив дома ее мамы, видит, как увозят стволы и как подъезжает экскаватор.
Вот она видит Ральфа, освобождающего свою дачу. Видит, как он выносит из сарайчика в ящике свои инструменты, слышит, как он говорит: без рабоче-крестьянского факультета я никогда бы не смог поступить в вуз.
Вот она видит самое себя, она идет по кладбищу в Панкове III, но никто из похороненных там не может дать ей совет, ошибкой или нет было вернуться к Хансу и после второго расставания. Она видит, как перед ее внутренним взором возникает слово «поворот», а именно так Ханс назвал свой первый роман.
Вот она видит, как навсегда закрывается театр во Франкфурте-на-Одере и певица, исполнявшая раньше роль Агаты в «Вольном стрелке», сидит в баре и напивается, потому что не знает, куда ей, тридцатипятилетней, податься, кто возьмет ее на работу. Теперь, говорит она бармену, конкурировать мне придется с целым миром.
Вот Катарина видит, как Вальтер Ульбрихт скользит на коньках по катку между домами своих однопартийцев, неподалеку от кладбища.
Вот она видит самое себя, она лежит под Хансом, и слезы текут у нее из глаз, а она не издает ни звука. Вот она видит, как ее охватывает такая ненависть, что она готова вот-вот откусить Хансу язык. Видит, как она кусает его за руку, за плечо, как ее голову целиком заполняет кромешная тьма, видит, как почернела его рука, словно сожженная или осыпанная пеплом, видит, как почернело его плечо, когда она вонзает в его плоть зубы, не открывает глаза, видит, как почернел его взгляд, спит с ним, желая ему гибели, жаждет убить его, поглотить его, видит, как его алая плоть расстилается перед нею, словно бархат.
Вот она видит Ханса, он все-таки продолжает двигаться на ней, видит себя, она спрашивает, о чем он думает, и он говорит, что думает, будто слезы у нее текут от радости.
Тут она видит, что он не знает ее, а она не знает его.
Вот она видит, как ее мама в рамках так называемых мер по созданию рабочих мест проводит экскурсии по ботаническому саду в Панкове.
Вот она видит, как ее отец в плавках, крупный и белокожий, лежит рядом с ней на мостках, вокруг вода и сияющий солнечный свет, переливающийся на волнах, отец лежит рядом с ней, устремив взгляд в небо, и говорит, обращаясь к ней, словно к самому себе. Раньше, произносит он, в народе посмеивались: умереть ничего не стоит. Сегодня люди не хотят кончать самоубийством, чтобы не разорить своих близких. Тихо-тихо плещется вода вокруг мостков. Между лапами сфинкса Катарина слышит, как отец говорит, обращаясь к ней, словно к самому себе. Наши личные трагедии, говорит он, не из тех, что волнуют мир. Даже проигранные битвы нам больше не принадлежат.
Со своим четырех с половиной тысячелетним прошлым Катарина видит самое себя, видит, как говорит Хансу, что больше не хочет звонить ему в семнадцать ноль-ноль, или в двенадцать, или в двадцать ноль-ноль, а только когда по нему соскучится.
Видит его, видит, как он говорит: Выходит, ты больше не хочешь мне звонить.
Вот она видит самое себя, видит, как кто-то заговаривает с ней на улице, спрашивает, не хотела бы она стать «хостес», и она отвечает да, и отправляется подписывать договор, а в квартире всего две комнаты, обставленные почти одинаково: два зелено-золотых письменных стола с изогнутыми ножками, ни на одном ни единого листа бумаги, ни единой книги, ни пылинки, перед каждым по креслу, закрытые портьеры с кистями, но только одна постель в одной из этих комнат, на львиных, зелено-золотых лапах, расцвет необарокко, думает она совершенно отстраненно, конечно, это не оригиналы, говорит мужчина, подстриженный «ежиком», но качество топовое. Ванная без дверей, ершик для туалета тоже в золотых завитушках, в остальном же все гладкое, холодное, мрамор, стекло. Страховые операции, недвижимость, гольф, теннис. Пора наконец сблизиться на общечеловеческих основаниях, говорит мужчина, подстриженный «ежиком», и набирает воду в джакузи в ванной без дверей.
Иди сюда, говорит он ей.
Добавляет: СПИДом заболевают только художники и прочий сброд.
В джакузи пена, много-много пены.
Потом он кладет ей две купюры по пятьдесят марок на угол зелено-золотого стола. И настаивает на том, чтобы она взяла деньги. Покупка – чистая сделка, говорит он. А вот с любовью, поскольку он женат, все было бы уже сложнее.
Ночь между лапами сфинкса.
Целую ночь Катарина видит всё и вся, что расчленено, разобрано на куски.
Видит позвоночник Осириса, прибитый волнами в Бусирис, видит его голову, извлеченную из Нила под Абидосом,
