сроками, повезло и нескольким пересидевшим, но большую часть политических амнистия не затронула. Не коснулась она ни Наташи, ни Лены, ни Даши, ни Катерины. Ося ни на какую амнистию не рассчитывала, а потому пережила разочарование намного легче подруг.
— Всё, — сказала ей Катерина в конце августа, когда окончательно стало ясно, что надеяться больше не на что. — Бежать надо.
— Куда?
— То-то и оно, что куда. Было бы куда, давно бы сбежала.
— Ну что ты говоришь, — рассердилась Ося. — Предположим, ты сбежишь, и тебя не поймают. Ни документов, ни денег, ни родственников, друзья все в лагере остались — как ты собираешься жить?
— Заберусь в тайгу куда поглубже, в самую глухомань. Народ сказывал, после летошней голодухи полно пустых изб по деревням.
— Даже в самой глухомани есть сельсовет и милиция. Продадут тебя за мешок муки, и трёх дней не продержишься.
— Было бы на свете место такое, где ихней власти нету, я бы дотуда дошла, хоть полжизни идти, — мечтательно сказала Катерина. — Много мне не надо, только чтобы крыша над головой и тепло в доме. А уж прокормиться я прокормлюсь.
Ося вдруг вспомнила Шафир с её монте-кристовской историей, сказала, улыбаясь:
— Не ты одна об этом мечтаешь. Сидела я на Шпалерной с очень интересной женщиной…
Она поймала Катеринин жадный взгляд и осеклась на полуслове, но Катерина была не из тех, кому можно было не говорить «б», сказавши «а». Через час уговоров, угроз и обид Катерина вытащила из неё всю историю в мельчайших подробностях и заставила повторить трижды. Глаза у неё блестели, она поминутно облизывала пересохшие губы, потирала руки, а выслушав рассказ в третий раз, исчезла из барака. Ося догадалась, что она побежала пересказывать Андрею. С неприятным пророческим ощущением, что ей придётся дорого заплатить за свою болтливость, Ося залезла на нары, достала свой альбом, посмотрела на портрет Шафир, подумала, как это странно, восемь лет тосковать по человеку, с которым был знаком три месяца, и легла спать.
Девятая интерлюдия
Утром, сняв с головы кожаный поясок, делавший меня похожим на средневекового мастерового, и убедившись, что ранка на лбу подсохла, я умылся и отправился на поиски Корнеева. Катька попалась мне навстречу за первым же поворотом.
— А я как раз к тебе, — выпалила она. — Скажи, у тебя есть девушка?
Вопрос застал меня врасплох, я замялся, но молчать под её пристальным взглядом было неловко, и я пробормотал:
— Была. Мы расстались.
— Ты её бросил?
— Мы бросили друг друга.
— Почему?
— Амур выдернул свои стрелы, — усмехнулся я, но Катька шутку не оценила или просто не поняла. Некоторое время она молчала, обдумывая, потом сказала грустно:
— Толкусь вокруг тебя, словно с фонарём в потёмках, то тут кусочек высвечу, то там, а картинка всё равно не складывается.
— Поехали со мной, — предложил я и сам удивился своим словам.
— Куда?
— В Ленинград, учиться, — сказал я, стараясь говорить как можно уверенней, хотя уверенности никакой не ощущал. — Сдашь экстерном на аттестат, в институт поступишь.
— Ты шутишь?
— Не совсем. Что тебя здесь ждёт?
Она не ответила, развернулась и медленно двинулась по коридору. Я пошёл следом, сам не зная зачем. Просто шёл и разглядывал сложную конструкцию, которую она соорудила на голове вместо вчерашних косичек. Так дошли мы до кухни, на которой уже возились Анна, Еля и совсем старая женщина, имени которой я не помнил.
Анна повернулась от печи, посмотрела внимательно на Катьку, на меня, велела:
— Иди-ка, Катерина, делом займись. Белья грязного полное корыто.
Катька ушла, я сел за стол. Анна налила мне чаю, принесла на деревянной тарелке ломтик хлеба и кусок солонины, спросила:
— Надолго ты в наши края?
— Самолёт у меня через две недели, до деревни неделя ходу, от деревни ещё полдня на автобусе и день на поезде. Значит, самое большее дней пять, — сосчитал я.
— Обратно тоже с Володей пойдёшь?
— Конечно, без него я дороги не найду.
Она улыбнулась, провела тряпкой по столу и отвернулась к печке.
Я допил свой чай и отправился искать Ваську в надежде, что он согласится прогуляться со мной наверх. Подземная жизнь начинала утомлять меня, раздражал вечный полумрак и влажность, не хватало неба, не хватало новых лиц. Раньше я никогда не задумывался, как это важно для человека — видеть небо, даже такое серое, сумрачное, неприветливое небо, как ленинградское, и видеть людей, пусть мимоходом, пусть незнакомых и даже неприятных, но разных и много.
Ваську я не нашёл, выбраться наружу самостоятельно не смог и занял стратегический пост в круглой комнате с люком, выжидая, пока найдётся кто-нибудь, готовый составить мне компанию. Пока сидел, я размышлял, напроситься мне самому на ещё одну беседу с Катериной Ивановной или ждать, пока она меня пригласит, но так ничего и не решил. Через полчаса объявилась Катька, запыхавшаяся, с мокрыми руками. Красивая причёска её развалилась, и пшенично-русые, непривычного карего оттенка волосы рассыпались небрежной копной по плечам.
— Ты похожа на васнецовскую Алёнушку, Катька, — заметил я. — Есть такая картина знаменитая.
— Я знаю, тётя Лена тоже так говорит, — сказала Катька. — Но с лица только, не по характеру.
Я захохотал, почему-то рядом с ней мне всё время хотелось улыбаться или смеяться.
— А я тебя ищу, ищу, — сказала она.
— Пойдём погуляем? — предложил я.
— Пойдём, — согласилась она, — прежде чем мать мне опять дело найдёт.
Наверху был ясный морозный день, и от солнца, от воздуха, от простора на меня напала какая-то щенячья радость, хотелось бегать, кувыркаться в снегу, лепить снежную бабу, но ничего этого делать было нельзя, да и невозможно на снегоступах. Я пустил в Катьку снежок. Она ответила двумя, в лоб и в плечо, сказала немножко свысока:
— В снежки я тебя точно закидаю. Я совсем издалека умею. Не веришь?
Она отошла назад, нагнулась слепить снежок, потом выпрямилась, повернулась ко мне, и время остановилось. Солнце светило ей в спину, создавая вокруг копны русых волос нежный, колеблющийся, розоватый ореол, огромные глаза её, вообще-то карие, но против солнца почти чёрные, блестели каким-то неестественным магическим блеском, и вся её тонкая гибкая фигура, очень тёмная на фоне ослепительно белого снега, казалась удивительно стройной, словно высеченная из мрамора античная статуя.
— Ты чего? — спросила она, сделав шаг мне навстречу.
— Ты очень красивая, Катька, — выпалил я. Она залилась тем нежным ренуаровским румянцем, каким умеют краснеть только очень белокожие люди, спросила:
— А сейчас на кого я похожа?
— На Артемиду, — сказал я. — На прекрасную богиню охоты.
— Смеёшься? — спросила она.
Я молча покачал
