тебе посылка пришла.
— Ошибка, — уверенно сказала шесть лет не получавшая посылок Наташа.
— Никакой ошибки, я сама твою фамилию видела, идём скорее, закроют.
— Господи, неужели это сестра, — сказала Наташа, торопливо натягивая валенки. — Неужели она повзрослела и всё поняла.
Через час — на почте всегда были очереди — она вернулась с небольшим ящичком под мышкой, села на нары, стянула рукавицы и вскрыла его. Достав коричневый самодельный конверт, она вытащила из него два листа, глянула в первый и мешком повалилась на нары, глухо стукнувшись головой об опорный столб. Пока Катерина брызгала ей в лицо водой, а Даша развязывала платок и расстёгивала телогрейку, Ося подняла с пола упавшие листы. «Дорогая сестрёнка, — было написано чётким крупным почерком врача на листе из школьной тетради. — Ты знаешь, что моя любимая женщина, Наталья Александровна Стасова, находится сейчас там, где и я был не так давно. Если со мной что-то случится, прошу тебя, заклинаю, не оставляй её. Я виноват перед ней, но я не мог поступить иначе, я перестал бы себя уважать. Помоги ей, чем сможешь. Впрочем, надеюсь, что необходимости такой не будет. Мне кажется, что войне уже виден конец, хоть и нескорый. Я верю, что после войны мы заживём все вместе весело и дружно, я уверен, она тебе понравится. Твой любящий брат Володя». Пять строчек на обороте листа были дописаны уже другим, мелким и кудрявым женским почерком: «Уважаемая Наталья Александровна. Володи больше нет. Выполняя его просьбу, я посылаю Вам эту посылку, а также его записку ко мне касательно Вас. Мне кажется, это правильно, чтобы она была у Вас. Постараюсь писать Вам регулярно, когда станет немного легче. Тамара Агафонова».
«Гр-ке Агафоновой Тамаре Сергеевне, — было написано на втором листе. — Извещение. Ваш брат, лейтенант медицинской службы Агафонов Владимир Сергеевич, уроженец гор. Ленинград, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявил геройство и мужество и погиб 28 августа 1943 года. Копию заверил нотариус нотариальной конторы № 3 Шевчук Иван Григорьевич».
Две недели спустя они сидели вместе на нарах и рассматривали сделанный Осей по памяти Володин портрет.
— Я вдруг подумала, — сказала Наташа. — Он меня ни разу не видел в красивом платье, с причёской, всё только телогрейка да валенки. Как обидно, Оля.
Голос у неё задрожал, Ося взяла её руку в свои, пожала.
— Когда родители умерли, у нас с сестрой не стало прошлого. Потом меня посадили, исчезло настоящее. А теперь у меня и будущего тоже нет. Зачем мне жить, Оля?
— Чтобы выжить и рассказать сестре. Чтобы она знала, какую цену мы заплатили за нежелание думать, её и таких, как она. Чтобы не дать им забыть или повторить.
— Ты права, — сказала Наташа. — Я раньше так не думала, а теперь думаю. Нет им прощения за то, что они с нами делают. Никакая высокая цель того не стоит. И не надо было мне, нельзя было ничего подписывать.
— Ты же из-за сестры, — напомнила Ося.
— Ничего бы они не сделали, — сказала Наташа, кулаком вытирая слёзы. — Ну, посадили бы. Так, может, и лучше, поумнела бы.
Новости с фронта добирались до них с опозданием в несколько недель, но всё-таки добирались. После Сталинградской битвы в лагере словно добавилось света, вдруг начались повсюду разговоры, кто что будет делать, когда война закончится и всех отпустят, разговоры, которые раньше, ввиду полной их безнадёжности, опытные зека себе не позволяли. В том, что их отпустят, не сомневался никто: ни охранники, ни начальство, ни сами зека. Начлаг поздравил Осю со снятием блокады, начальник КВЧ, для которого она рисовала очередной плакат, пошутил, что сохранит его и будет всем хвастаться, когда после войны Ося станет известным художником. Слово «амнистия» летало в лагерном воздухе неутомимой весёлой птицей.
Утром девятого мая сорок пятого года заключённых, как обычно, погнали на работу. В полдень, по заведённому порядку, привезли обед на низенькой мохнатой лошадке, прозванной в лагере Пищеблоком. Побросав инструменты, женщины потянулись к Пищеблоку, гремя самодельными котелками. После обеда полагалось четверть часа отдыха. Кто улёгся на срубленных ветках, кто примостился на пнях. Конвойные сидели в сторонке, посматривая на часы, чтобы, боже упаси, женщинам не перепала лишняя минута отдыха. Ося сидела на толстом корявом корне, закрыв глаза, подставив солнцу лицо и слушая лесной шум, глухой, протяжный и невнятный, как песня на незнакомом языке. Издалека послышался цокот копыт. Насторожившийся старший по конвою приказал построиться. Женщины, которым оставалось ещё целых три минуты отдыха, медленно, неохотно потянулись к центру делянки. Всадник показался на просеке, Ося узнала в нём одного из сержантов охраны. Не доехав до делянки, он соскочил с седла и закричал: «Война закончилась! Победа, мужики! Победа! Собирайтесь скорее в лагпункт!»
Колонна тут же развалилась, женщины окружили сержанта, засыпали его градом вопросов. Он улыбался, крутил головой и повторял, не слушая и не слыша: «Войне конец! Победа, победа!» Кто-то закричал: «Ура!» — большинство недоверчиво молчало, сержант выхватил автомат и с криком «Победа!» пустил в небо длинную очередь. Выстрелы словно прорвали плотину. Женщины прыгали, плясали, обнимались, пели, плакали, поздравляя друг друга с Победой, не слушая охрипших конвойных. Наконец, построились в колонну, за полчаса вместо обычного часа с лишним добрались до лагпункта, конвоиры едва поспевали за ними.
Лагпункт гудел, как растревоженный улей, всё начальство, все придурки, вся охрана, кроме стоявших на вышках, были на ногах, даже больные из больнички, те, кто ещё мог ходить, выползли на крыльцо. Только через час конвойным удалось всех построить. Вышел начлаг в парадном мундире, сказал короткую речь, поздравил всех с Победой, пообещал двойную порцию на ужин и танцы. Заработало молчавшее четыре года радио. Возбуждённые люди продолжали метаться по зоне, задавать друг другу вопросы, ответа на которые никто не знал. К вечеру в бараке началось массовое прихорашивание: подводили углём брови, красили ресницы смесью сажи с мылом, делали друг другу причёски, доставали запрятанные платья и кофточки. В семь часов с улицы послышалась гармошка, и взбудораженные женщины толпой высыпали из барака. Охрана их не трогала, молодые парни-охранники с завистью смотрели на кружащихся в вальсе зека. Угомонились все далеко за полночь.
Назавтра, по дороге на работу, начались гадания и подсчёты. Восьмилетники, сидевшие с тридцать седьмого, пятилетники, что пересиживали «до окончания войны», указники и просто оптимисты были уверены, что их непременно отпустят. Женщины с большими сроками ждали амнистии, надеялись, что по случаю Победы власти проявят благородство.
Правы оказались только указники. Они вышли почти все. Отпустили уголовников с малыми
