брусок, служивший крышкой тайника. Брусок не поддавался, Ося развернулась поудобнее и задела ногой книгу. Та упала на пол, Ося спрыгнула, чтобы подобрать её. На нижних нарах сидела Лена, разглядывала рисунки с выражением странным, почти благоговейным. Почувствовав Осин взгляд, она торопливо протянула ей книгу, сказала:
— Извините, ваш альбом открылся, когда упал.
Ося протянула руку, Лена помедлила секунду и вдруг спросила:
— Вы скучаете по Ленинграду?
— Уже почти нет, — сказала Ося. — Скоро я совсем перестану верить, что когда-то в нём жила.
— У вас там никого не осталось?
— Никого.
— У меня тоже никого, но я скучаю. Очень. Вы коренная ленинградка?
— Третье поколение, — не без гордости ответила Ося.
— О! А я приезжая, из-под Перми. А в Ленинграде училась на Высших курсах искусствоведения. Потом в Эрмитаже работала, диссертацию писала. О сасанидском серебре[58], представляете? Вы правы, здесь и сейчас в это верится с трудом.
— Вы ЧСИР[59]?
— О нет, я сижу за собственные грехи, — улыбнулась Лена. — Причём за настоящие, невыдуманные. Я — редкая птица.
— Какие грехи? — не удержалась, полюбопытствовала Ося.
— Систематический саботаж работы государственного учреждения.
— Какого? — изумилась Ося, глядя на хрупкую тихую Лену.
— Комиссии по выделению предметов из Эрмитажа на экспорт. Они хотели обменять сасанидское серебро на немецкие станки. А я им мешала.
— Я слышала, что распродают коллекции, — сказала Ося, — у нас в Таврическом ходили слухи, но мне не верилось…
— Напрасно. Сасанидов мы отстояли, а картины многие продали. «Польского дворянина» рембрандтовского, помните его? «Святого Георгия с драконом» рафаэлевского, с синей подвязкой. И «Диану» Гудона тоже продали.
Ося охнула, Лена усмехнулась невесело.
— Сотни картин распродали, сейчас, наверное, уже на тысячи счёт идёт.
— Думаете, до сих пор продают?
— Не знаю, писать мне некому. Муж мой бывший не горит желанием переписываться.
Ося кивнула понимающе, спросила:
— А как вы саботировали? Как это возможно?
— О, по-всякому, я же не одна была, у нас целый заговор устроился, все научные отделы участвовали. Картины подменивали на менее ценные, письма протестные писали, прятали от внешторговцев экспонаты. Знаете, в чём меня ещё обвинили? В содействии укрытию от конфискации имущества бывших владельцев путём принятия его на временное хранение в Эрмитаж.
Она помолчала, улыбнулась, сказала с гордостью:
— Зато «Данаю» тициановскую мы спасли. Знаете, как? Объяснили комиссии, что у американцев, у покупателей, пуританские вкусы, они обнажённую натуру не любят. Представьте, убедили. А «Блудный сын» рембрандтовский уцелел, потому что слишком большой, частным коллекционерам не нужен.
— Но зачем?! Сколько денег за них можно выручить? Всё равно всю страну не накормишь.
— Нам сказали, что музей тоже должен принимать участие в деле социалистической индустриализации и поднятия урожайности сельскохозяйственных культур.
— Кто сказал? — спросила Ося, услышанное никак не укладывалось у неё в голове.
— Первый музейный съезд такое постановление принял, — ответила Лена, и лицо её искривилось то ли от боли, то ли от сдерживаемых слёз.
Ося зажмурилась, представила залитую золотым мягким светом Данаю, блудного сына, коленопреклоненного, счастливо-несчастного, с трогательной босой ступнёй. Как это может быть, как можно добровольно лишать себя таких сокровищ?
— Вы знаете, в их действиях есть определённая логика, — сказала Лена. — Те, кому эти картины нужны, находятся в большинстве своём недалеко от нас с вами и никогда больше их не увидят. А тем, кто может их увидеть, они не очень нужны.
— Они нужны всем, — возразила Ося.
— Возможно, но некоторым станки нужнее.
— Ежели народ с голоду вымрет, то на картинки ваши и смотреть некому будет, — не открывая глаз, вдруг сказала Катерина.
Вечером следующего дня, в самый драгоценный час перед отбоем, единственный час в сутках, когда у зека есть хоть какая-то свобода выбора, чем заниматься и как, Ося лежала на нарах и сочиняла по-английски собственную биографию. Она снова занималась с Елизаветой Алексеевной, и такое у неё было на завтра задание. Кто-то осторожно тронул её за локоть. Ося подняла глаза — возле нар, смущённо улыбаясь, стояла Лена.
— Не могли бы вы дать мне посмотреть свой альбом, пожалуйста, — попросила она и добавила торопливо: — Только Ленинград.
Ося достала из тайника амбарную книгу, протянула ей. Через полчаса, вызубрив наизусть все шесть предложений, которые удалось составить, Ося глянула вниз. Лена рассматривала клодтовских коней.
— Я завидую художникам: они имеют эту счастливую возможность восстановить то, что дорого, — сказала она, не поднимая головы.
— Верно, — вставила Катерина. — Кабы могла, непременно бы я мать с отцом изобразила. Смотрела бы потом, душой радовалась…
— А я бы рисовала только Ленинград. Каждый уголок, каждый мостик, каждый канал.
— За родителями не скучаешь?
— Вы знаете, нет. Я ведь из дому ушла девчонкой совсем. В двадцать третьем. Отец меня замуж хотел выдать, а я сбежала. Год почти до Ленинграда добиралась, потом два года работала, на рабфаке училась, потом меня как отличницу на курсы отправили.
— А мать что же?
— Мама очень отца боялась, у неё никогда своего голоса не было. Братья после Гражданской пропали. Может быть, погибли, а может, просто решили домой не возвращаться.
— А Сасанидами вы уже в Эрмитаже увлеклись? — спросила Ося.
— Нет, ещё дома, в Чердыни. Вы же знаете, все три сасанидских клада — часть строгановской коллекции, их нашли у нас, в Пермском крае. Строгановы, конечно, собрали все сливки, но кое-что осело в местных музеях. В Чердыни очень хороший музей, я туда часто бегала. И очень увлечённый человек там работал, Ильин Михаил Иванович. Его стараниями музей и революцию пережил, и войну. Он меня и увлёк. У него мечта была — разгадать загадку Сасанидов. Почему три четверти сасанидского серебра нашли в Пермском крае? Где Пермь и где Сасаниды?
— За мужем тоже не скучаешь? — спросила Катерина в демонстративной попытке перевести разговор в другое, более доступное русло.
— У меня нет мужа. Вернее, есть, но бывший. Когда меня поставили на чистку, он страшно испугался. А когда я предложила расстаться, очень обрадовался.
— Не мужик, — вынесла Катерина приговор.
— Ну почему же. Мне как раз кажется, это очень по-мужски — выше всего в жизни ценить своё дело. Он инженер, специалист по аэродинамике, довольно известный. Без меня он выживет, а вот без аэродинамики — вряд ли.
— Всё едино не мужик, — решила Катерина.
В конце ноября с последним этапом из Локчимлага пришла Наташа. Володю отправили в Севжелдорлаг, и ближайшие четыре месяца им предстояло провести в разлуке. После долгих переговоров с бригадиром, которому ушла добрая половина Дашиной посылки, им удалось пристроить её в свою бригаду и найти ей место на нарах в соседней секции. Наташа целыми днями плакала,
