class="subtitle">2
С началом войны в лагере ужесточили режим, отключили радио, из красного уголка исчезли газеты. Вольнонаёмным запретили разговаривать о войне с заключёнными. Зека, осуждённых по политическим мотивам, сняли со всех ответственных должностей, ограничили свободу передвижения по территории лагеря. Началась усиленная экономия горючего и других материалов. Если раньше получить новую телогрейку или ботинки взамен развалившихся было трудно, теперь это сделалось невозможным.
В конце августа прибежала Наташа, рассказала, всхлипывая, что лагерь расформировывают, женщин переводят в Ухтижемлаг, а мужчин разбрасывают по разным лагпунктам, и, судя по всему, им с Володей придётся расстаться.
— На полгода только, — попыталась утешить Ося, но Наташа разрыдалась в голос, сказала:
— Тебе легко говорить, у тебя Катя есть, а я как буду? Я умру на лесоповале.
— Может, и не пошлют на лесоповал, — сказала Катерина. — Я слыхала, там завод кирпичный есть, сельхоз. Где завод, там завсегда придуркам раздолье. А сельхоз и вовсе рай.
Через месяц, в воскресенье, чтобы не терять рабочих дней, в Ухтижемлаг отправили первый этап. На последнем шмоне, перед погрузкой, у них отобрали лагерные телогрейки, ботинки и ушанки, вместо отобранного выдали жуткое грязное рваньё.
— Как мы работать будем? — возмутилась Катерина.
— А это уж вы новому начальству жалуйтесь, — сказал довольный своей выдумкой начлаг. — Это уж не моя забота.
Машины с зеками покатили по лежнёвке, трясясь и подпрыгивая так, что у Оси закружилась голова. Многих укачивало, то и дело кто-нибудь перевешивался через борт. Начался мелкий противный сентябрьский дождик, из тех, что могут накрапывать неделями без остановки. Не проехав и полпути, этап остановился — первый грузовик застрял. Пока женщины пытались вытащить его из лужи, заглох мотор. Завязла машина на узкой просеке, где невозможно было ни разъехаться, ни развернуться. Конвойные, одетые в брезентовые плащи поверх шинелей, согнали женщин в колонну, приказали встать на колени. Шофёр то копался в моторе, то крутил пусковую рукоятку. Пожилой капитан, начальник конвоя, сидел в кабине, время от времени облегчая душу сочной тирадой. Прошёл час, пошёл второй. Промокшие насквозь люди стали замерзать, конвойные попробовали разжечь костёр, но вокруг рос лишь мелкий кустарник да здоровые корабельные сосны с голыми до самой верхушки стволами. Капитан приказал пешим ходом добираться до ближайшего лагпункта. Под дождём, по глубокой грязи колонна побрела по дороге, спотыкаясь, падая, всё меньше и меньше обращая внимания на понукания конвоя. Через три километра упала и не встала старуха Бруде. Пока солдаты руганью и пинками пытались поднять её, рядом осела в грязь ещё одна пожилая женщина.
— Убрать, — приказал капитан.
Ближайший конвойный поднял ружьё, прицелился. Ося решительно шагнула из ряда, сказала громко:
— Заключённая Ярмошевская, 58–10. Разрешите обратиться, гражданин начальник?
— Чего надо? — рявкнул капитан.
— Мы не дойдём так, гражданин начальник. Особенно если ночью подморозит. Вы лучше пошлите двух солдат, они быстрее доберутся, попросят, чтобы машину сюда прислали вытащить грузовик.
— Я конвойных отправлю, а вы поразбежитесь, как вши, — сказал начальник, но видно было, что и ему не хочется месить двадцать с лишним километров по грязи и дождю.
— Мы дадим слово, что никто, ни одна не попробует бежать. Да и бежать нам некуда — лес вокруг, и зима на носу.
Капитан выругался раз, другой, обошёл колонну, приказал молодому конвойному, стоявшему рядом с Осей:
— Давай на лагпункт, Кожевников, да побыстрей, пока светло ещё.
Потом повернулся к колонне и продолжил:
— Значит, так, кто попробует бежать, стреляем без предупреждения, а вот она, — он указал пальцем на Осю, — и ещё каждая третья получат пулю в лоб. Ясно?
Через четыре часа вернулся конвойный на грузовике. Застрявшую машину вытащили, и этап поехал дальше, оставив на обочине свежую безымянную могилу.
В чистом тёплом бараке, когда переодевшиеся, отогревшиеся женщины устраивались на новых местах, Немировская, тоже прибывшая с этапом, вдруг сказала громко:
— Товарищи, я считаю, что мы должны поблагодарить Ярмошевскую. Я думаю, многие сегодня обязаны ей жизнью.
Наступила тишина, полная, абсолютная, словно весь барак разом перестал дышать, потом кто-то неуверенно хлопнул в ладоши раз, другой, и вот уже громко, в едином ритме захлопал весь барак. Ося спряталась на своих верхних нарах, забилась поглубже, не зная, что сказать, как поступить, потом заставила себя выглянуть. По всему бараку лицом к ней стояли женщины и молча хлопали в жёсткие, мозолистые, давно уже не женские ладони.
— Прекратить! — крикнул охранник, приоткрыв дверь.
Хлопанье стихло, все вернулись к своим делам. Катерина встала, тихо сказала Осе:
— Ежели бы не ты, сбежала бы я сегодня как пить дать.
— Испугалась, что меня расстреляют? — так же тихо спросила Ося.
— И это тоже. Главное, если бежать, то вместе.
— Куда бежать?
— Слово ты напрасно за всех давала, вот что я тебе скажу, — докончила Катерина и села.
Ося вытянулась на нарах, закрыла глаза, поймала себя на странном, свежем ощущении, таком, какое бывает в жару, когда снимаешь с себя верхнюю пропотевшую одежду и наслаждаешься даже самой крохотной струйкой ветерка, обдувающего перегретое тело. Так, наверное, чувствует себя цыплёнок, когда вылупляется из яйца, подумала она, засыпая.
Счастье не улыбнулось им, все трое — Даша, Ося и Катерина — попали на ОЛП-7[57], в леспромхоз. «Опять лесоповал», — вздохнула Даша. Новый лагерь был лучше, чище, удобнее. В бараках вместо сплошных нар стояли вагонки — железные двухъярусные кровати на четверых. Между вагонками оставляли небольшое пространство, и получалось нечто вроде купе. Такие купе назывались секциями. Ося, Катерина и Даша со своей напарницей Леной поселились в одной секции. Лена была старше их всех, до ареста работала научным сотрудником в Эрмитаже, в восточном отделе. Арестовали её ещё в тридцать втором году. Как выжила восемь лет в лагере эта хрупкая невысокая женщина, всем говорившая «вы» и не умевшая повышать голос, Ося не понимала, пока Даша не рассказала, что Лена давала уроки музыки дочкам и жёнам начальства.
— Странно, — заметила Ося, — столько профессиональных музыкантов вокруг, а выбрали её.
— Если ты на что-то намекаешь, — обиделась Даша, — то это напрасно. Ты услышала бы раз, как она объясняет, ты бы тоже её выбрала. Какой она музыкант, не знаю, а учитель она от Бога, я тебе говорю. Ни один мой профессор институтский рядом не стоял.
Лена была молчалива, Ося не хотела навязываться, и за первый месяц они не обменялись и десятком фраз. Вечером седьмого ноября, когда Даша ушла в соседнюю секцию отмечать праздник, а Катерина заснула, Ося достала из схрона в потолке свою амбарную книгу и карандаши, положила их на нары и принялась запихивать на место деревянный
