спугнул воробьев, добыв себе исклеванную горбушку. Жри, сволочь!
– А-а, Георгий Михайлович! – ТТ оторвался от полос и с радостным удивлением посмотрел на меня. – Оч-чень хорошо, что зашли! Давно хотел поговорить по душам. Ну, как поживаете?
– Спасибо, хорошо.
– Как там наш комсомол – боевит?
– Боевит.
– Как похоронили Клинского?
– Нормально. Дождь пошел.
– Хорошая примета. Вдовы не передрались?
– Нет. Смирные.
– Уже легче. Как там ваша повесть? «Дембель», кажется?
– «Дембель». Цензура не пускает.
– Ай-ай-ай, перестраховщики! Боятся живого слова. Ну, ничего, ничего – похлопочем, похлопочем. А новенькое что-то пишете?
– Пытаюсь, Теодор Тимофеевич…
– Пытайтесь, талант надо тренировать. Я на днях вам характеристику для поездки в Италию подписал.
– Спасибо!
– Не подведите! И поосторожней там с граппой. Коварный напиток!
– Не подведу.
– А позвал-то я вас, Георгий Михайлович, сами знаете зачем.
– В номере что-то не так? – я кивнул на полосы.
– Нет, с номером все в порядке. Уберите только эту дурацкую перепалку Супонина и Шпинатова.
– Уже убрал, Теодор Тимофеевич. У вас старая верстка.
– Ах, вот даже как! Чуете момент, у вас хорошие перспективы, мой друг! – Он откинул со лба волосы. – Кстати, помнится, в прошлом году вы подавали заявление на улучшение жилья?
– Да, но комиссия отклонила, сказали, у меня и так хорошие условия…
– Ах, какие они у нас строгие! Вы, кажется, развелись?
– Нет, и не собираюсь, – зачем-то соврал я.
– Нуте-с, напомните мне… Знаете, две тысячи писателей в одной голове уместить трудновато.
– Двухкомнатная квартира в Орехове-Борисове.
– А детишек сколько?
– Один, но будет и второй.
– Собираетесь?
– Уже ждем, Теодор Тимофеевич… – снова соврал я.
– Вот и славно! Русских людей должно быть много. Вы меня понимаете?
– Теща еще с нами живет, – прилгнул я, удивляясь собственной наглости.
– Ну, а это вообще недопустимо! – со знанием дела кивнул ТТ. – А мы тут как раз писательский дом закладываем.
– Где?
– В Филевской пойме. Место фантастическое! Окна выходят на Москву-реку, хоть с балкона спиннинг забрасывай! Пишите заявление на «трешку». Поддержим, а тещу отселим.
– Спасибо, Теодор Тимофеевич!
– Но уж и вы нам, Георгий Михайлович, помогите! Поднимать руку на классика, особенно вам, молодому писателю, не совсем с руки, простите за тавтологию. Это ясно как день. Но партийная дисциплина есть дисциплина. Надеюсь на вашу зрелость. Вы в армии служили?
– Служил.
– В каких войсках, если не секрет?
– В артиллерии, заряжающим с грунта, – ответил я, вспоминая самоходку «Акация» и тяжеленный снаряд, наградивший меня пожизненной грыжей.
– С грунта? Оч-ень хорошо! – с особым придыханием произнес он. – Писатель должен быть ближе к земле. Значит, что такое боевой приказ, знаете?
– Знаю.
– Считайте, приказ вы получили! Решение вашей комиссии должно быть радикальным – исключить.
– А если партком не поддержит?
– Не волнуйтесь, вопрос проработан с каждым членом.
– А если он… Ковригин, ну… признает ошибки…
– При чем тут – признает или не признает? Егор, разрешите мне, как старшему товарищу, назвать вас так? Мне, Егор, что-то не очень нравится это ваше настроение… Откуда такая боязливость?
Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет вступила монументальная женщина в сером учительском костюме, оживленном синей в горошек косынкой, завязанной на груди. Лицо вошедшей дамы пылало от гнева.
– Теодор! – произнесла она клокочущим контральто.
– Аня, я же тебя просил… – захныкал ТТ, сморщившись, как от уксуса.
– Теодор, какое сегодня число?
– Аня, мы же договаривались, не на работе…
– Теодор, да будет тебе известно: я давно уже не кормлю наших детей грудью… – она ткнула пальцем в свой избыточный бюст. – Я покупаю им еду в магазине и на рынке. За деньги!
– Анна, стыдись: при посторонних…
– Ничего, пусть все знают, как инженеры человеческих душ относятся к своим брошенным детям! Ты должен стыдиться! Ты!
Ненужный свидетель семейного скандала, я прыснул из кабинета. Все знали, что, еще работая учителем в Вологде, ТТ женился на молоденькой практикантке пединститута, принесшей ему троих детей, но столичные соблазны, а точнее, страстная привязанность к милой секретарше сломала брак, казавшийся постороннему взгляду идеальным. Ох уж эти разлучницы-секретарши!
– Анна, прошу тебя!
– Где алименты, подлец?! – неслось мне вслед.
М-да, иные бывшие жены выглядят так, что сама мысль о детородной близости с ними даже в далеком прошлом кажется противоестественной. Неужели и у нас с Ниной будет так же? Зачем, зачем я соврал?! Надо было сказать, что развожусь, и сразу просить комнату…
– Анна, побойся Бога! Тебе бухгалтерия ежемесячно перечисляет алименты. Копейка в копейку.
– Не держи меня за дуру, Теодор! Где алименты с твоих публикаций? С книги про Горького я не получила ни рубля! А детей, между прочим, надо кормить, обувать и одевать! Я напишу в ЦК!
– Аня, никуда не надо писать! Я тебе все отдам, прямо сейчас…
В приемной народу прибавилось, и все с интересом прислушивались к скандалу, глухо доносившемуся из-за двойной двери.
– Не дерутся еще? – одними губами спросила Мария Ивановна.
– Нет.
– И на том спасибо.
Тяжело дыша после подъема на антресоли, в предбанник вошел Палаткин. Трудно было поверить, что этот невысокий, но величавый муж с благородной сединой лечится по ускоренной методике от триппера, подхваченного в групповухе со штукатурщицами.
– У себя? – спросил он хмуро, поправляя большие дымчатые очки в роговой оправе.
– У себя, – ответила Мария Ивановна.
– Тут, между прочим, очередь! – снова встрял поэт Курилло.
– Ну, Мотька, доигрался, к шефу точно не пущу! – рыкнула на него Мария Ивановна и ласково повернулась к Палаткину. – У себя, где ж еще? Анька там опять скандалит. Подождешь?
– Нет. Не могу. Мне на процедуру.
– Болеешь?
– Немного.
– Слушай, заяц, тебя тут из какой-то стройконторы разыскивали…
– С чего это?
– Ты им какое-то письмо послал.
– Ничего я не посылал.
– Ну, не знаю… Если снова будут спрашивать, дать твой домашний?
– Дай.
Я спустился по крутой лестнице в холл и, проходя мимо деревянного Пришвина, позавидовал писателю-пантеисту: сидит тут на пеньке – никаких тебе интриг. В Пестром зале заканчивался комплексный обед, за столами нашлись только два свободных места – справа и слева от Зины Карягиной, но делать нечего: в Переделкино я плохо позавтракал и оголодал. Через минуту Алик плюхнул передо мной салат оливье.
– Хорошая, у тебя, Гош, порция. Горошка много! – с обидой молвила Зинаида: говорила она медленно и тяжело.
– А у тебя разве был без горошка?
– Три горошины. Специально сосчитала. Сволочи!
Фигурой Карягина напоминала магазинную гирю, отлитую в человеческий рост, а лицом походила, соответственно, на чугунную маску, какие иногда украшают ограду набережной. Из-под набрякших век виднелись маленькие обиженные глазки. Зина служила ответственным секретарем комиссии по работе с молодыми литераторами, но редкий начинающий автор решался заглянуть к ней в кабинет, заваленный рукописями неведомых талантов. Правда, одно время к ней повадился отважный молодой поэт из города
