скупал для нас пузырьки с зеленкой.
Наш заговор, конечно, быстро раскрылся. Бабушка заламывала руки и ревела:
– Господи, за что? Я всегда знала, что ты больная. Я всегда говорила, что тебе место в дурдоме.
– Нет больше Софы, вызвать мне санитаров?
– Ничего, тебе другие люди вызовут! Будь этот лагерь трижды проклят! Будь проклята эта ветрянка! Это мое последнее лето!
Я не слушала бабушку. Я чувствовала себя непобедимой и бессмертной, казалось, меня защищают высшие силы, и это доказывало правильность выбранного мной пути.
Ветрянка пришла ко мне неожиданно. Прямо на завтраке.
– Лена, посмотри на себя! – не без удовольствия воскликнула одна из воспитательниц.
Я побежала к зеркалу. Я уже знала, что в нем увижу.
Я болела ровно месяц. Мне было хуже, чем всем инфицированным пионерам, хуже, чем Любовь Михайловне, которая очень опасалась за первое место по Ленобласти, с тех пор как по лагерю стали расползаться пятнистые зеленые дети, хуже, чем бабушке, чья внучка тем летом была ближе, чем когда-либо к увольнению.
Я сидела в своей комнате безвылазно, как узник замка Иф, и выходила только по ночам, чтобы никто не увидел мое, изуродованное ветрянкой, лицо. Единственный человек, кто меня навещал – моя верная подруга Аня, (вот уж кого действительно охраняли высшие силы), она, единственная, так и не заразилась.
Я покрывала обои песнями «Агаты Кристи», «Мумий Тролля», «Сплина» и «Нирваны». Бабушка так устала, что делала вид, что не замечает.
Я гадала по Книге Перемен «И Цзин», которую мама скопировала собственноручно на работе с настоящей Книги Перемен кришнаитки Алевтины. Мне выпадали одна за одной только самые худшие комбинации.
Я так долго болела, что научилась писать левой рукой.
Не поправляясь от ветрянки, я заболела воспалением легких. Потом выяснилось, что воспалением легких заболели и другие дети из «Юности». Любовь Михайловна снова хотела все скрыть, но дело приняло слишком серьезный оборот, многим детям требовалась настоящая госпитализация. Про нашу эпидемию, на этот раз, инфекционной пневмонии, даже написали в газете.
В общем, лагерь в то лето не увидел первого места по Ленобласти.
И благодаря этому я чувствовала, что некое подобие справедливости все же существует. Однако морской ветер и крики чаек о настоящей свободе с тех пор бушевали в моей голове намного реже.
Двусторонняя
Домой в Питер меня привезли на грузовике с двусторонним инфекционным воспалением легких.
Бабушка наотрез отказалась меня госпитализировать, и я, под ее ответственность, осталась болеть дома. Бабушка лечила меня какими-то народными средствами, которые были известны только ей. Иногда она резко меняла курс лечения, тоже никак это не объясняя. Родители не вмешивались. Моя жизнь опять оказалась целиком и полностью в руках бабушки.
На меня с новой силой обрушилось одиночество и безысходность.
Хотя, в принципе, с таким изуродованным ветрянкой лицом, за жизнь я особо не цеплялась. Я, как и четыре года назад, поглядывала на окно, напротив которого, в тополях, по-прежнему, висели мешки с мусором, а внизу тусовались подросшие гопники и постаревшие бабки. Окно манило меня и предлагало свой вариант выхода.
Ну и, собственно, беда одна не приходит. Зазвонил телефон.
Тут маленькое отступление. Давно надо было написать про Кирюшу. Про которого не было ни строчки, с тех пор, как он пригласил нас в клуб «Монро» и сказал: «Я лучше погрызу». Собственно говоря, весь этот год с того дня, мы с Алисой так и дружили с Кирюшей. За одним НО. Кирюша никак не мог определиться, в кого он влюблен, в меня или в Алису. Лично для меня выбор был очевиден, конечно, Алиса, (тут даже говорить не о чем). И мы, по началу, так и решили, тем более их записали в одну группу, и Кирюша сразу сел с Алисой за одну парту. Однако, на другой день Кирюша позвал только меня прогуляться пешком до Гостинки, это поставило нас с Алисой в тупик. Получается, я ему нравлюсь? Потом Кирюша дал Алисе на проверку свой реферат по Парфенону. Мы сразу решили, что все-таки – Алиса. Алиса решила привнести в проверку творчество и пририсовала ко всем буквам Ф в Парфеноне, (как-бы помягче выразиться?), схематическое изображение мужского полового органа. Преподаватель по всеобщей истории, увидев на обложке Кирюши эту красоту, сразу не читая, поставила двойку, прямо около названия Парфенон. Но, Кирюша посмеялся со всеми и не сказал Алисе ни одного укоризненного слова. И мы убедились окончательно – влюблен в Алису!
Но Кирюша снова спутал нам все карты, когда мы ждали электрички в метро, он на платформе вдруг сказал:
– Лена, решай, или выходишь со мной на Сенной, или я прыгаю под поезд.
– Только предупреди, когда точно соберёшься прыгать, – попросила Алиса. – А то у меня брюки белые, еще забрызгаешь нас кровью.
После этого Кирюша пару дней не любил ни меня, ни Алису.
А потом мы познакомились с одним парнем по имени Отар, который тоже учился с нами.
– Отар, только не в обиду, брат, – спросил распираемый от любопытства Кирюша, который еще никогда не встречал человека с таким именем, – а как твое отчество?
– Сергеевич, – ответил удивлено Отар.
– Да ладно, Сергеевич…– покровительственно похлопал его по плечу Кирюша.
После этого мы с Алисой пару дней не любили Кирюшу.
В конце учебного года Кирюша, от нечего делать, поехал провожать меня до дома и почему-то вдруг поцеловал в районе Ленинского проспекта. Дальше все было как-то смазано. Я уехала в лагерь, а там: ветрянка, пневмония, – все казалось далеким сном, и я стала подумывать, что мне все это показалось.
И вдруг звонок.
– Алё!
– Лена?
– Да.
– Привет, Лена! Это Кирилл!
– Кирюша?
– Да-да, Кирюша.
– Привет, Кирюша.
– А я вот с села приехал. Может погуляем?
– Да я, это, болею в общем, мне нельзя выходить.
– Ну, мне все равно нечего делать. Хочешь я приеду?
– Эээ…Приезжай.
Я, еще не положив трубку, пожалела об этом приглашении. На лице – пятна, в легких – инфильтрат, в квартире – бабушка. Какие гости?
В институте, естественно, никто, кроме Алисы, не был знаком с моей бабушкой.
Нужно было срочно спасать ситуацию. Я отправилась на переговоры.
– Бабушка, ко мне тут из института один друг приедет. Пожалуйста, можно ты вообще не будешь выходить?
– Это с чего это ты
