больше не нужен.
Котовский осторожно вышел из кабинета. Это было рискованно, но у него получилось. Меньше всего ему хотелось оставаться на ужин, ему нужен был этот вечер. Сделав по пути несколько звонков, он вышел за ворота на морозную улицу. Несколько минут, и он будет дома.
Котовский спал, когда снег крупными хлопьями с тихим шуршанием ложился на остывшую серую землю. Будто чувствуя невидимую руку, похлопывающую его по плечу, он улыбался. Может, ему снился отец, сидящий на высоком барном стуле в Гаване с коктейлем в одной руке и сигарой в другой. Может, он сам во сне сидел в точно такой же позе уже со своим сыном. А может, это мягкая рука священника обнимает не только его плечи, но и душу. Дин-дон. Благовест будит уснувшую совесть. Дин-дон. Пророк говорит о вечности. Дин-дон. Вера проявляется в любви.
Котовский не был верующим человеком, хотя мать настояла на его крещении в десятилетнем возрасте. Он почти не помнил, о чем говорил старый священник перед тем, как полить его русые кудри, но помнил иконы и позолоту главного храма. Это было единственным условием, при котором старший Котовский согласился крестить сына. Все должно быть солидно. И вот в одно воскресное утро рядом с храмом Христа Спасителя припарковались десятки служебных автомобилей с мигалками, прихожан и туристов оттесняли люди в костюмах, потому что нечего им глазеть, пусть идут по своим делам, ставят свечи, молятся о своих мелких горестях. Эти мрачные костюмы, огни свечей и постные лица вокруг рассмешили юного Сашу. Он залился смехом, который, отражаясь от храмовых стен, умножался и умножался, пока не превратился в какофонию. Старший Котовский, краснея и оглядываясь, сжимал руку сына чуть выше локтя, а тот еще громче смеялся. Синяки эти сходили больше месяца. Никогда они больше не появились в том храме. Ни отец, ни сын, ни мать. И фотографии с крещения Саша никогда не видел.
Он засмеялся, но не проснулся. Все-таки снилось ему крещение. Все было так, как он помнил. Те же люди в костюмах, тот же хмурый отец и причитающая мать, те же лица святых, взирающих на него с икон. Только место другое. С облупленными стенами и каменным полом, холодное и промозглое. И он голый. Сидит всем своим двадцатисемилетним телом в железной купели, обнимает колени. И сжимается от холода, трясется, пытается сказать, что он уже крещенный, и крестик где-то мать хранит, и даже рубашка сложена всегда в комоде его комнаты, и записи найти можно в церковных книгах, в главном, самом главном храме. Но священник не слышит, продолжает что-то бормотать и поливать его водой. Ледяной, будто из проруби. И мама рядом плачет и просит потерпеть, и отец ничего не говорит, не краснеет и не озирается. «Блажен путь, воньже идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место», – бормочет священник. «Это не то», – пытается сказать Котовский, хватаясь за рукав черной рясы. «Вечная память», – говорит отец Сергий.
– Ну, это уже сюр, – бормочет вслух Котовский и открывает глаза.
За окном светло, но это не солнечный свет, знаменующий начало дня. Это сияние снежного неба, возвещающее Котовскому, что метеопрогнозы оказались верны.
Он посмотрел на часы. Два часа – время, когда он часто лежит без сна. Он знает, что не уснет до пяти.
Котовский открыл страничку Ани и стал рассматривать фотографии. На них не было ничего необычного. Вернее, ничего, чего бы не фотографировали обычные подростки. Бесконечные селфи со сложенными губами, ядовитые оттенки волос, Ане совсем не идет синий цвет, редкие семейные посиделки. Андрей с мрачным лицом, его жена с уставшими, но еще блестящими глазами, и будто заразившаяся от них тоской Аня без улыбки, без утиных губ, но с пугающей пустотой. Что ее ждет впереди? Иногда Котовский размышлял об этом. Не только об Ане, но о будущем многих ее друзей. Кто-то, очень немногие, поступит после школы в институт в одном из ближайших городов. Кто-то не сможет ничего решить и просто будет плыть по течению в надежде, что оно его вынесет куда-то. Кто-то уйдет в армию. В такие моменты Котовский ненавидел отца за то, что тот заставил отслужить год, отдать долг родине, у которой он ничего не занимал. «Ты стал должником, когда родился», – орал отец, а потом непременно вспоминал конфликты, в которых сам участвовал. Саша знал, что отец всю жизнь провел в кабинетах.
Анечке Котовский желал хорошего будущего… Наконец нашел среди моря бессмысленных и безликих фотографий нужное. Школьный спектакль, посвященный любимой местными Шолоховской весне. Девочки в нелепых казачьих юбках, парни в фуражках с непременным цветком за ухом. Котовский разглядывал фотографию, приближал и отдалял, щурился в надежде, что это поможет изображению, сделанному на плохую камеру дешевого смартфона, стать более четким.
Звонок от управляющего заставил Котовского подскочить и чуть не уронить телефон. Ничего из того, что могло бы как-то удивить или заставить нервничать, тот не сообщил. Снегоуборщики были готовы еще с вечера.
– Да разве кто-то поедет к нам в такую погоду?
Управляющий был из местных, ленивых и недальновидных. Котовский привык и научился бороться с косностью таких людей. Он лишь порекомендовал из кучи убранного снега сделать горку и отключился. Можно поспать еще пару часов.
Когда рассвело, Котовский откинул одеяло. Он предвкушал отличный день. Такой, который встанет в череду его удачных дней. Вчера просто был не такой. Вчера он столкнулся с обстоятельствами непреодолимой силы. А именно с тем, что новый священник оказался довольно неглупым. Он, конечно, знал о прошлом отца Сергия, но все же наивно надеялся на чудо. Такое, что из отчаянного желания поскорее вернуться в теплое семейное гнездо он станет сговорчивым. Будет приезжать в часовню Дуброва, убедит начальство уступить здание воскресной школы, которое Дуброву и не было нужно, но стало делом принципа, отпустит грехи. Священник оказался не только умным, но и красивым. Редко Котовский обращал внимание на мужскую красоту. Один раз, когда в Гаване увидел местную парочку. Она невероятных изгибов молодая женщина с кожей цвета молочного шоколада. И он, в расстегнутой до пупа рубашке, с мускулами мистера Пропера. Тогда маленький Котовский решил во что бы то ни стало накачать себе кубики пресса и бицепсы, которые будут так же изящно просматриваться через ткань рубашки. Второй раз – уже в универе, когда всех студентов отправили на медкомиссию. Коридор был забит полураздетыми парнями, среди которых выделялся его товарищ, с ним они часто играли в доту. Котовский к тому времени забыл о своей детской мечте о прессе, которой даже занятия теннисом не помогли сбыться. Но, увидя
