заново тянуть лямку не будет.
Через месяц её вызвал следователь, долго и невнятно объяснял, не глядя на Осю, что есть постановление привлечь снова всех отбывавших сроки по 58 статье. Кончив объяснять, быстро и с облегчением сказал, что у Оси нет нарушений паспортного режима, потому ей положен не новый срок, а ссылка, и зачитал приговор: «Сыктывкар, вечное поселение». Ося едва удержалась, чтобы не сказать ему спасибо, чтобы не засмеяться от радости. Сыктывкар. Так близко, так много знакомых! Можно тайком выбраться на денёк-другой в Ухту, к друзьям, к Витасу. В Сыктывкаре был театр, была работа. Сыктывкар означал жизнь.
После приговора Осю перевели в общую камеру. Из двадцати её обитателей одиннадцать были студентками Ухтинского горного техникума. Посадили их по доносу приятеля за попытку создать кружок независимого изучения ленинских трудов.
Повторников в камере было только двое: Ося и средних лет женщина по имени Надя, часами тупо глядевшая в стену, потом часами же громко, истерически рыдавшая.
Девочки-студентки то наивно рассуждали, что в лагере непременно надо держаться вместе, то горько плакали, каждая в своём углу.
— Жизнь кончена, — сказала Осе одна из них. — Как грустно это понимать в девятнадцать лет.
— Через пять, самое большее — десять лет вас отпустят, — сказала Ося. — Вам всем не будет ещё и тридцати, а вы сидите и плачете, что жизнь кончена.
— Почему вы так уверены, что нас отпустят? — спросила девочка.
Это провокатор, сказала себе Ося, это провокатор, она тебя провоцирует, ты заработаешь себе лагерь. Девочка всё смотрела большими печальными глазами, и странная бесшабашность вдруг овладела Осей.
— Потому что никакое безумие долго длиться не может. Оно изживает само себя, — сказала она.
— Вы, наверно, и в тридцать седьмом так думали, а всё длится и длится!
— В тридцать седьмом году большинство женщин в моей камере верили, что они сидят ни за что, а все остальные — настоящие враги народа. Верили в непредвзятый суд, справедливый приговор. Сколько человек в нашей камере верит в это? Когда большинство народа не доверяет власти, перемены — лишь вопрос времени.
— Вы вправду верите, что так будет? — шёпотом спросила вторая студентка. Ося даже не заметила, когда она подошла, когда начала слушать.
— Верю, — просто сказала Ося. — Это единственное, во что я сегодня верю.
— Но до этого ещё дожить нужно, — вздохнула третья девочка. — Надя нам такие страсти про лагерь рассказывала.
— В лагере выжить непросто, — медленно сказала Ося. — Но выжить можно. Когда-то давно один очень хороший человек объяснил мне пять главных лагерных правил. Сейчас я расскажу их вам.
Спустя ещё два месяца их погрузили в столыпинский вагон и повезли в Сыктывкар. На пересылке, когда лагерников отделяли от ссыльных, одна из студенток подошла к ней и сказала шёпотом: «Спасибо вам, если я выживу, то только благодаря вам, нашим с вами разговорам. У меня в жизни такая темнота настала, а после вас снова есть свет». Подружки её стояли рядом, молча кивали головой. Ося смутилась, пробормотала что-то неразборчивое, конвой начал строить людей в колонны, и девочек увели.
Из Сыктывкара Ося дала телеграмму Витасу, не пожалела последних денег, так хотелось узнать, что с друзьями. Ответ пришёл быстро, тоже телеграммой. «Я и Алла рады. Марику, Марине и Лёне сообщим». Ося поняла: Витаса и Аллу не тронули, забрали Марика, Лёню и Марину.
В конце декабря, вернувшись с работы, — она устроилась помощницей костюмерши в местный театр — Ося увидела свет в окне своей комнатушки. В недоумении она толкнула дверь, та отворилась. Внутри было тепло, кто-то затопил печку, стол был накрыт на двоих, в центре его в стеклянной банке стояла еловая ветка, увитая красной лентой.
— С Новым годом, Ося, — раздался за спиной знакомый голос.
— Витас! — ахнула Ося. — Сумасшедший, тебе же нельзя.
Он шагнул к ней, нагнулся, обнял и поцеловал нежно, бережно, едва коснувшись её губ. Поцеловал и тут же отпустил, отошёл в сторону. Ося молчала, боялась поднять на него глаза.
— Давай ужинать, — сказал он. — Еда стынет.
Всю ночь они говорили не переставая. Новости Витас привёз невесёлые. От Марины ничего не было слышно, судя по всему, она ещё сидела. Лёню и Марика отправили в Караганду на вечное поселение, Алла хлопотала о переезде к Марику либо о его переводе в Ухту. В театре прошли сокращения, Аллу уволили, Витаса пока оставили. Алла устроилась уборщицей в местную газету. Марик в Караганде сидел без работы, помочь не мог, Витас платил своей хозяйке, и та сидела с близнецами, пока Алла мыла полы в редакции.
— Ты-то как? — спросил он.
— Ничего, — вяло ответила Ося. — Только надоело всё. Я знаю, чувствую, что перемены близко, но не знаю, хватит ли сил дотерпеть. Наверное, Катя была права, надо было уйти с ними.
— Сил хватит, ты гораздо сильнее, чем сама о себе думаешь, — возразил он. — А Катя была неправа, мы столько раз обсуждали это, что мне просто лень опять тебе возражать.
В начале марта пятьдесят третьего года, собираясь на работу, Ося, воспринимавшая неумолкающее хозяйкино радио как неизбежную помеху, раздражающий, но неотменяемый звуковой фон, заметила неестественно медленный и торжественный тон диктора. Она прислушалась. «В ночь на второе марта у товарища Сталина, когда он находился в Москве, в своей квартире, произошло кровоизлияние в мозг, захватившее важные для жизни области мозга, — вещал за стеной диктор. — Товарищ Сталин потерял сознание. Развился паралич правой руки и ноги». Ося села на кровать, вцепилась в железную спинку так, что пальцам стало больно.
«Наступила потеря речи, — всё так же медленно и торжественно продолжал диктор. — Появились тяжёлые нарушения деятельности сердца».
Слышно было, как за стеной заголосила хозяйка. Всё, сказала себе Ося, вот и всё. И что же будет теперь? Она встала, сделала круг по комнате, снова села. За стеной хозяйка продолжала рыдать в голос. Ося с силой провела рукой по лицу, сминая его, будто пытаясь слепить заново, встала и отправилась на работу.
В театре все ходили с траурными лицами. Костюмерша, Осина начальница, всё время косилась на неё, словно ожидая, что Ося пустится в пляс или разразится весёлой песней. Ося молчала, тыкала иголкой, сама не видя куда, и думала, думала. Бюллетени о здоровье передавали два дня, на третий диктор траурным голосом сообщил, что «5 марта в 9 часов 50 минут вечера после тяжёлой болезни скончался…». Дальше Ося не слушала. Не в силах усидеть на месте, она выскочила на улицу, потом снова вернулась в дом, понимая, что никогда не сможет придать
