В Польше убило его, в сорок четвёртом. Жалко. Хороший парень был, шебутной, а хороший. Так и не женился, поломала ты ему жизнь, сердце разбила. А мои обе, что на него зарились, замужем. У Нинки сын, у Верки уже двое. А ты сейчас где живёшь?
— Далеко, — сказала Ося. — Ну, я пойду.
— Хочешь, поживи у меня, — предложила соседка. — Веселее будет. Я на пенсии, скучно одной.
Ося заколебалась, сказала:
— Я не смогу платить много.
— Рази я тебя для денег зову? — обиделась соседка. — Я тебя для души зову. Сколько есть, столько и дашь. А не можешь, так и вовсе не давай.
— Хорошо, — сказала Ося. — Я тогда на вокзал съезжу, чемодан заберу.
Выйдя из парадного, она прислонилась к стене, закрыла глаза. Чуда не случилось, но это ничего значит, отступать нельзя, нужно искать дальше.
На вокзале в справочном бюро ей сказали, что Куницын Пётр Андреевич, 1932 года рождения, в Ленинграде не проживает. Тарновский Ян Витольдович, 1905 года рождения, также не проживает. Единственный в Ленинграде Куницын Андрей Петрович проживал на Гороховой и был двадцать пятого года рождения. Двадцать пятый год рождения Осе не подходил. Она забрала чемодан и поехала к соседке.
Утром, едва проснувшись, Ося отправилась в районный отдел милиции получать паспорт. Вернувшись домой, она попросила у соседки ручку, чернила и бумагу и написала заявление о пересмотре дела и полной реабилитации, своей и Яника. Оба заявления она отнесла в прокуратуру и лично отдала дежурному прокурору. Тот заверил Осю, что заявления непременно рассмотрят и непременно решат положительно. При этом он всё время поддакивал ей, всё время кивал головой с тяжёлой, выдвинутой вперёд нижней челюстью, напоминая Осе Щелкунчика из виденного ещё в детстве балета.
— Где и как я могу разузнать о судьбе мужа? — спросила Ося.
— Вас вызовут в течение месяца, — пообещал он, — и ответят на все ваши вопросы.
Всю следующую неделю Ося провела в райисполкоме, в райсовете, в прокуратуре, в гороно, пытаясь найти хоть какой-нибудь след Пети. Домой она возвращалась только ночевать к вящему неудовольствию соседки, жаловавшейся, что от Оси нет никакого веселья. Было ясно, что надо искать жильё. Ося отправилась в райисполком, предъявила справку об освобождении, предъявила новый, хрустящий от свежести паспорт.
— Что ж, поставим вас в очередь, — сказала сотрудница, с интересом разглядывая Осю.
— Сколько мне придётся ждать?
— Я вас в льготную очередь запишу, года два, не больше.
— Где я должна жить эти два года? — осведомилась Ося.
— Где вы сейчас живёте?
— У случайных знакомых.
— Попробуйте снять комнату. А почему вы непременно хотите жить в Ленинграде? — полюбопытствовала женщина.
— А почему вы хотите в нём жить? — спросила Ося.
Женщина оторопела, видимо, не ожидала такого ответа, потом улыбнулась снисходительно, сказала:
— Я здесь родилась.
— И я здесь родилась, — сказала Ося. — Родилась, училась, вышла замуж, работала. Здесь похоронены моя мать, мои бабушка и дедушка. Отсюда меня забрали неизвестно за что семнадцать лет назад. Мне повезло, редкое счастье, мне позволили вернуться в мой родной город, но, оказывается, этого недостаточно, оказывается, мне ещё должны разрешить в нём жить.
Женщина вскочила, налила стакан воды, испуганно протянула Осе.
— Извините, — тихо попросила Ося. — Извините меня, пожалуйста.
— Это вы меня извините, я не должна была так спрашивать, — сказала женщина. — Приходите через три-четыре недели, я посмотрю, что можно сделать. Я… извините меня.
3
Чтобы удовлетворить ненасытное соседкино любопытство, Ося рассказала ей про Петю. Анна Васильевна выслушала с интересом, Петю пожалела, Татьяну Дмитриевну обругала, потом всплакнула, сказала: «Господи, горя-то сколько вокруг», — и затихла. Ося поставила свою раскладушку, отправилась в кухню умываться и чистить зубы. Когда она вернулась, соседка, в ночной рубашке, с длинной седой косой, заплетённой на ночь, стояла на коленях у комода и лихорадочно выкидывала из него вещи. От Осиных вопросов она отмахнулась. Покончив с нижним ящиком, принялась за средний, но только в самом верхнем нашла то, что искала, — старую, довоенную фотографию, на которой две молодые женщины улыбались в объектив на фоне огромного плаката «Да здравствует Первое мая».
— Вот, — торжествующе сказала соседка, протягивая снимок Осе. — Нашла-таки.
Ося молчала, ждала объяснений.
— Ирка это, подружка моя бывшая, работали мы вместе на «Красном знамени». Это на демонстрации мы с ней. Ты глянь на обороте.
Ося перевернула фотографию. Через левый верхний угол наискосок крупным кудрявым почерком шла надпись: «Лучше вспомнить да взглянуть, чем взглянуть да вспомнить. Дорогой подруге Ане от Иры Антоновой». Внизу листа тем же почерком, но помельче был написан адрес.
— Там адрес, — ничего не понимая, сказала Ося.
— Адрес, — довольно подтвердила соседка. — Иркин адрес. Довоенный, правда, но вдруг да повезёт тебе.
— Зачем мне её адрес?
— А затем, что Ирка в тридцать пятом с «Красного знамени» уволилась. И знаешь, куда работать пошла? В детприёмник НКВД, вот куда. Всё хвасталась нам, какие условия хорошие, всё меня сманивала. А я себе думаю, ни за какие коврижки не пойду, от них чем дальше, тем лучше.
— Спасибо вам, Анна Васильевна, — сказала Ося. — Дай вам Бог.
Утром она отправилась на Петроградскую, молясь про себя, чтобы дом не разбомбили, не снесли, чтобы подруга Ира не переехала, не умерла в блокаду, не была арестована. Дом стоял на месте, но Ира в нём больше не жила. Молодая симпатичная женщина с младенцем на руках сказала Осе, что да, была здесь такая, но переехала. Был сложный многоквартирный обмен, подробностей которого она не помнит.
Ося поблагодарила, женщина глянула на неё, спросила:
— Вам очень надо её найти?
— Я разыскиваю сына, — устало сказала Ося. Так было проще, не надо было пересказывать всю сложную, длинную, не всем приятную и понятную историю. — Мы потерялись в войну. Эта самая Ира Антонова тогда работала в детприёмнике.
— Подождите, — сказала женщина. — Подождите, мне надо кое-что посмотреть. Подержите, пожалуйста.
Она сунула Осе младенца и убежала в комнату. Ребёнок посмотрел на Осю подозрительно и сморщил личико, собираясь заплакать. Ося поцокала языком, он удивился, скорчил смешную гримасу, Ося засмеялась, и младенец заулыбался беззубым ртом, загукал. Ося уткнулась лицом в маленькую пушистую головку, вдохнула запах молока, чистый детский запах, зажмурилась, почувствовала вдруг, как чьи-то руки тянут, отнимают у неё ребёнка, открыла глаза. Женщина стояла рядом, держала младенца за ножку, смотрела на Осю испуганно.
— Извините, — неловко сказала Ося, протягивая ей сына. — Я просто давно не держала на руках детей.
— Я посмотрела в бумагах мужа, — сказала женщина, успокаиваясь. — Сходите вот по этому адресу, они были частью обмена, может, чего знают.
Ося поблагодарила, сунула бумажку в карман,
