своему лицу надлежащее скорбное выражение. «Что же теперь будет?» — в очередной раз спросила она сама себя и поняла, что будет лучше, что бы ни случилось, потому что так опротивела ей эта одинокая, бессмысленная, монотонная жизнь, что даже перемене к худшему она будет рада.
Через три недели вышел указ об амнистии, и снова оказалось, что амнистия предназначена уголовникам. Из пятерых Осиных друзей под амнистию попадала только Алла как мать детей младше десяти лет. Летом Алла уехала в Караганду к Марику. Марина и Лёня Вайнштейн тоже жили в Казахстане. В Ухте остался только Витас. Он ездил к Осе всё чаще и чаще, почти в открытую, они долго спорили о том, как теперь себя вести: писать апелляции, подавать просьбы о реабилитации или сидеть тихо и ждать.
В декабре судили и расстреляли Берию. Первого февраля, когда Ося, как положено, пришла в комендатуру отмечаться, комендант пригласил её в кабинет и выдал справку на тонкой зеленоватой бумаге, что она освобождена по амнистии и может следовать к месту постоянного жительства в город Ленинград.
— Поздравляю, — сказал ей комендант.
Ося машинально пожала протянутую руку, вышла на улицу, пошла, сама не зная куда, и бродила долго, до ночи. Ходьба успокаивала, вносила если не порядок, то хотя бы ритм в тот хаос, который творился у неё в душе.
Утром следующего дня Ося уволилась с работы, купила на толкучке чемодан, попрощалась с хозяйкой, подарив ей большую часть своего нехитрого скарба, и отправилась на вокзал. Оттуда она дала телеграмму Витасу: «Освободилась. Еду Ленинград искать Яника Петю. Пиши главпочтамт до востребования».
Едва поезд остановился на Финском вокзале, Ося побежала в камеру хранения, оставила чемодан и отправилась домой пешком, не дожидаясь первых трамваев. Редкие по раннему времени прохожие косились на её лагерную телогрейку, на большие валенки — Ося не замечала. Шла она по Невскому — и потому, что так было проще, и потому, что ей не терпелось понять, каким стал её любимый город за семнадцать лет разлуки. Город был тот и не тот. Он был ярче, новее, чем Ося его помнила, другие люди ходили по его улицам, звучала другая речь, даже здания изменились. С фасада Гостиного двора исчез орнамент, в доме Лопатина появились колонны и фронтон, а у бывшего отеля «Де Пари» исчез целый угол, словно срубленный гигантским топором. Но кони Клодта всё так же рвались на свободу на Аничковом мосту, и Ося не удержалась, незаметно погладила первого, самого любимого.
Осин дом уцелел, только добавилась чёрная надпись на восточном торце: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». В парадном по-прежнему пахло кошками и щами. На лестнице, ещё более щербатой, чем Ося её помнила, к ступеням были приделаны металлические скобы. Она поднялась на свой второй этаж и долго изучала список жильцов, никак не решаясь нажать на кнопку звонка. Знакомых фамилий было две: Аржановы — два звонка, и Свиридовы — один. Решившись, Ося позвонила трижды, своим прежним звонком. Открыла немолодая женщина с мокрыми, в пене, руками, спросила, вытирая их о фартук:
— Вы к кому?
— Здравствуйте, — сказала Ося. — Я тут жила раньше, до войны.
— Мы получили по ордеру, — быстро проговорила женщина, скручивая низ фартука в тоненькую трубочку. — Мы ещё до войны получили по ордеру. Всё по закону.
— Я не из-за комнаты, — сказала Ося. — Я просто хотела бы спросить у вас, если можно. Мы с мужем потеряли друг друга во время войны. Это наш последний общий адрес. Может быть, он тоже заходил сюда или писал? Меня зовут Ярмошевская Ольга Станиславовна. Никто мной не интересовался?
— Никто не приходил, — смягчившись, ответила женщина. — С тридцать девятого году тут живём, не приходил никто, и писем никаких не было.
— Ещё один вопрос, если позволите, — сказала Ося. — Я художник, когда я уезжала из Ленинграда, я спрятала свои работы в тайнике на печке, вы не знаете, случайно, что с ними стало?
Женщина внимательно посмотрела на Осю, посторонилась, сказала: «Проходите, пожалуйста». Ося вошла, женщина вдруг бухнулась ей в ноги, забормотала: «Спасибо тебе, милая, спасибо тебе, родная».
— Что вы, — испугалась Ося, поднимая её.
— Повиниться хочу, — сказала женщина, утирая фартуком слёзы. — Нашли мы тайник твой, в сорок втором нашли. Там на печке хлеба было три сухих горбушки, мы на них две недели прожили, тюрю я сыну делала. А картинами мы печку топили. Которые сожгли, которые поменяли. Кабы не картины твои, не тайник, не выжил бы сын у меня.
— На что поменяли? — спросила Ося.
— Известно на что, на хлеб.
Ося молчала, не зная, что сказать, женщина повторила:
— Прости, Христа ради.
— Там ещё альбом был, с фотографиями, — напомнила Ося. — Маленький такой.
— На два яйца выменяла, — сказала женщина, испуганно глядя на Осю. — Человек один сюда ездил, всю блокаду ездил, не знаю уж, как добирался. Продукты на фотографии старые менял и на картины. Я картины-то сначала все хотела ему отдать за хлеб, а он посмотрел и говорит, это, мол, неизвестно, кто такие, за них за все и одного яйца жалко. Потом ещё посмотрел, сказал, что интересно всё ж таки, взял две штуки. Ещё два яйца мне дал. Потом уговорила я его, ещё две взял, яиц не дал, правда, только хлеба пайку. Ты уж не сердись. Я за тебя всю войну молилась.
— Я не сержусь. Спасибо, — сказала Ося и медленно пошла вниз по лестнице, но, спустившись на пару ступеней, остановилась, спросила:
— Аржановы всё ещё живут здесь?
— Аржановы-то? Колька на войне погиб, отец в блокаду помер, только мать осталась, совсем старая, ничего не соображает.
— А Свиридовы? — цепляясь за последнюю соломинку, спросила Ося. — Анна Васильевна?
— Молодые все замуж повыходили, а старуха здесь. Кликнуть её?
— Если можно.
Женщина ушла вглубь коридора, вернулась через две минуты с соседкой. Соседка вспомнила Осю сразу, это было удивительно. Иногда, глядя на себя в зеркало, Ося не была уверена, что Яник её узнает. А соседка узнала, обняла, заплакала, позвала Осю в комнату, налила чаю, достала вазочку с конфетами, спросила:
— Оттуда?
— Оттуда, — подтвердила Ося.
— Выжила, значит.
— Выжила.
— А мужик твой где?
— Не знаю. Вы когда его в последний раз видели?
— Тогда же, когда и ты, — удивилась соседка. — Когда его в воронок вели.
— И писем никаких не было? Ему или мне?
— Не припомню, — сказала соседка. — Воды много утекло, даже если что и было, в блокаду всё пожгли.
Ося допила чай, встала.
— Колька-то, слыхала? До майора дослужился, до Польши дошёл, — сказала соседка. —
