придет время. Мне недолго осталось, и я хотел бы увидеть хоть одного маленького бандита, названного в честь его никудышного деда.
– Хорошо, папа, – хохотнул Сэм. – Считай, что имя ему зарезервировано.
– Ленни, твое пальто, – суетилась Джинни. Сама она уже была одета для улицы. – Иди заводи машину, а я приведу детей.
Прибежала Бонни.
– Ничего не понимаю, разве что… – Она в тревоге переводила взгляд с одного лица на другое. – Сэмюэль, пошли за доктором.
– Ее по-прежнему пользует доктор Рок? – нахмурился Сэм.
– Конечно!
– Ладно!
Бонни пошла к телефону.
Сверху неслись стоны Хенни.
Поллиты шумно прощались, толпясь у открытых длинных окон и дверей. Пожимали руки, надевали пальто и шляпы, крича:
– До свидания! Пока! До следующего представления!
Родители шепотом подгоняли детей. Гости, спотыкаясь о чьи-нибудь ноги, путаясь в своих собственных, высыпали на улицу. Кто-то направился к своим автомобилям, другие – к трамвайной остановке. За ними со своих крылечек наблюдали обитатели близлежащих кирпичных домиков напротив Тохога-Хауса.
С Хенни никто из гостей не попрощался: им сказали, что она плохо себя чувствует, и они не стали ее тревожить. Хенни, находясь на втором этаже, слышала беготню и топот. Со страдальческим выражением на лице она сидела в кресле у кровати Луи, и когда падчерица, попрощавшись с гостями, снова поднялась в свою комнату, Хенни тихо попросила:
– Позови папу.
Сэмюэль нехотя поднялся к жене, и Луи, ожидая у подножия лестницы, слышала его упреки и сердитые ответы Хенни:
– Как я могла о чем-то договориться? У меня не было денег. Рожать я буду здесь!
– Не было денег?! А куда делись те, что я присылал? Я отказывал себе во всем ради тебя и детей.
– Сейчас не требуй от меня отчета. Или ты не видишь, в каком я состоянии?! Приведи доктора Рока.
– Я ведь запретил обращаться к доктору Року. У него дурная репутация.
– Плевать я хотела на его репутацию, он мне подходит. Он хороший семейный врач. Или я должна кричать, чтобы добиться от тебя хоть чего-нибудь? Не успел вернуться, как дома устроил бедлам. Я что, кричать на тебя должна? Вызови его! Бонни! Луи! Скажите этому идиоту, упрямому ослу, скажите, Бонни! Вызови его, гнусное ты животное! Женщина в моем положении должна умолять, объяснять?!
Луи бросилась к телефону и снова позвонила доктору Року.
– Что случилось? – раздался в трубке спокойный – надменно спокойный – голос врача. – Что она сказала?
– Она просит вас приехать как можно скорее.
– Я отправлю медсестру.
Перебранка наверху велась приглушенными голосами. Вскоре Сэм, спокойный и тихий, сошел вниз. Не обращаясь к Луи по имени, он буркнул ей:
– Следи, чтоб дети не шумели. Маме нездоровится.
– Знаю, – грубым тоном ответила она.
Сэм холодно посмотрел на дочь.
– Раз знаешь, вот и займись ими. Я сам едва держусь на ногах, Лулу, – признался он, внезапно потеряв самообладание. – Сил никаких нет.
Он поплелся в неубранную столовую, а оттуда, обходя все заморские нелепые вещи, прошел в светлую гостиную и там рухнул на диван.
– Лулушка, – жалобно окликнул он дочь, – иди сюда, поговори со мной. – Девочка пришла.
Сверху неслись надрывные стоны Хенни.
– Впереди у нас долгая ночь, – сказал Сэм. – Постели детям внизу. Мама хочет спать наверху.
– Ей очень плохо? – испуганно спросила Луи.
– Это потому, что ребеночек пытается родиться, – объяснил Сэм. – Наверное, завтра к восходу солнца в нашей семье появится еще один ребенок.
Казалось, Луи не верит своим ушам.
– Еще один ребенок? – растерянно переспросила она.
– Стоны, что ты слышишь, знаменуют начало величайшей драмы на земле – рождения новой жизни. – С сияющими глазами, он, словно заклинание, произнес: – С наступлением утра у Сэмюэля Поллита появится еще один сын или еще одна дочь.
Луи покраснела от пят до макушки.
– А я себя так неважно чувствую, Лулушка, что даже радоваться не могу. Великое торжество человека, великое торжество слепящей яркости новых звезд, торжество расширяющейся вселенной, что есть таинство, чудо и трагедия рождения, начало начал, всегда безумно волновало меня. А сейчас я лежу беспомощный, словно рыба, выброшенная на берег. Вялый, безвольный, ни на что не годный, Лулу. Последние дни в Сингапуре я был настолько изможден, что ночью, когда закрывал глаза, видел сине-желтые языки пламени, видел разные образы, и они были четкие, как фотографии, только не очень обычные. Мне снилось, что на моей постели дракон. Но ты об этом никому не говори, Лулу, и Генриетте тоже. Я не хочу, чтобы она тревожилась.
Луи смотрела на него в смятении. Сэм рассмеялся. «Исполин, поддавшийся собственной слабости».
Луи продекламировала:
Ты сокрушен, о сокрушитель!
Ты, победитель, побежден!
Бессчетных жизней повелитель
Молить о жизни принужден![104]
На лице Сэма отразилась озадаченность:
– Это ты к чему?
– Да так, на ум пришло, – расплылась она в улыбке.
– Оставь меня. Я хочу спать. А ты иди к маме. Узнай, может, ей чего надо.
Луи поднялась к мачехе. Доктор Рок был уже там. Его впустила Бонни.
– Луи, принеси чистые полотенца, – попросила Хенни, тяжело дыша.
Доктор повернулся к девочке, глядя на нее сердито.
– Иди, дорогая, – сказала несчастная Хенни вполне доброжелательным тоном.
Бонни застилала чистым бельем кровать Луи.
– Сегодня тебе придется спать внизу, – мрачно произнесла Хенни.
Врач продолжал буравить девочку сердитым взглядом.
– Воды отходят, доктор.
– Давай бегом отсюда! – рявкнул врач, грозно глядя на Луи.
3. И настало утро
Оптимистичный Сэм Поллит, с лучистыми, как солнце, волосами, всю ночь не спал, ожидая рождения своего седьмого ребенка. Луи какое-то время стояла на подхвате под дверью «родильной палаты», а потом крепко заснула на большой кровати Хенни вместе с Эви. Добрая Бонни оставалась на ногах всю ночь. Четверо мальчиков, привыкших к завываниям ветра и человеческим крикам, спокойно спали на матрасах, разложенных на полу в светлой гостиной, как это было однажды в 1933 году, когда разразилась сильная буря и Сэм опасался, что снесет колпаки дымовых труб. Двое из них пару раз просыпались ночью, но, услышав крики матери, думали, что это просто родители опять ругаются, и снова погружались в сон. Лавины в Гималаях, смерчи в Большом каньоне, священная ярость судей Верховного суда. Что могли поделать мальчики, если Столпы их семьи, Мать и Отец, никак не могли договориться между собой? От них ничего не зависело. Какое-то время они слушали, а потом каждый поворачивался на бок и снова засыпал.
В четыре часа небо стало светлеть, и птицы одна за другой начали подавать голоса, похожие на скрежет ржавого металла, или
