солнца. С утра и подолгу вечерами он багрово-красен, и после заката небо с той стороны долго еще полыхает. Днем не так уж и жарко, около двадцати градусов или чуть больше, так как дует еще прохладный восточный ветер. Но землю он сушит нещадно. Ночи, правда, тоже холодные, порою с заморозками, в низинах с вечера стелется густой туман. Иными словами, ночью земля получает какую-то каплю влаги, зато днем, когда пригревает солнце и дует суховей, теряет ее в несколько раз больше.
Вблизи озерца лопата Константина Михайловича выворачивает пласты сырые и тяжелые. Здесь еще вдосталь живительных соков. Потому и торопится он вскопать грядки, чтобы жена посеяла морковку, свеклу, фасоль и лунку-другую огурцов (намоченные в блюдечке, они давно проращиваются на подоконнике). Лук и чеснок уже посадили, через несколько дней под лопату посадят картошку, а там останется купить рассаду капусты...
— Капуста у нас в Яковлевке не растет,— замечает Моряк, свертывая цигарку.
— Будет расти,— уверенно отвечает Константин Михайлович.— На такой земле да чтобы не росла. Без воды не росла бы, а она-то рядом.
— Может, вы и правы,— уступает Моряк, что бывает с ним редко.— Давайте, я подменю...
Потом они сидели на траве под яблоней, Константин Михайлович читал Шкурченко популярную лекцию о климате, сменах погоды и вечном круговороте природе.
— А почему в прошлом году май был холодный, нынче стоит такой жаркий? — добивается Шкурченко. — Как это объяснить?
— Год на год не приходится. Май у нас обычно бывает холодным, потому что на севере начинается весна, тает снег и...
Закончить Константин Михайлович не успел. Помешала пестрая телушка кузнеца Мамая. Она выскочила из-за кустов лещины (вероятно, давно там паслась) и прямиком через учительские грядки с луком махнула к озерцу. То ли телушку кто испугал, то ли она спасалась от оводов и комаров, то ли еще что, но вскочила, бедная, в воду так далеко и так неудачно, что завязла в грязи.
Все это произошло на глазах у мужчин и так стремительно, что те только ахнули. Если бы Константин Михайлович был один, то кузнец мог заподозрить, что он нарочно загнал телушку в грязь, а тут хоть есть свидетель, как все было. Этот свидетель пошел звать хозяина пестрой телушки. Мамай тут же примчался с веревкой в руках, справил крик, но учитель со Шкурченко пришли ему на подмогу и помогли вызволить животное из беды.
Не успел кузнец перейти с телушкой дорогу, как в саду показалась спутанная лошадь. Кто-то пустил ее тут на ночь пастись.
— Видишь, Василий, какая катавасия,— обратился учитель к Шкурченко.— Помоги огородить сад. Иначе и сад пропадет. А как цвел! Как молоком облитые стояли яблони. И огород мой, и лужайка — все пойдет прахом. Нет спасения от коров да лошадей. Соседи, а поступают не по-соседски... Есть у меня квитанция на десять саженей леса. Но его надо свалить и вывезти. Давай помогай, брате.
— Ситец... Давай ситец, тогда я сговорю кого-нибудь, и поставим ограду,— поразмыслив, ответил Моряк.
— Ты, Афанасьевич, думаешь, в уездном школьном отделе есть своя ткацкая фабрика? Нет фабрики. Потому и ситцу не будет. Мой материал, ваша работа, а яблоки пополам. Идет?
— Надо подумать да потолковать с мужиками...
Хватило хлопот Константину Михайловичу с барским, а вернее сказать, школьным садом. Школьным теперь здесь, на бывшей усадьбе пана Самбурского, было все: дом, сад, огород, сенокосный луг, даже постройки, где когда-то жили батраки и челядь, а сейчас беженцы — белорусы из Гродненской губернии.
Если бы не огород, где людям на зависть все — огурцы, лук, свекла, морковь и капуста, наконец, картошка — не просто росло, а рвало чернозем, Константин Михаилович, возможно, и махнул бы на сад рукой: пропади ты пропадом! Дело в том, что в Яковлевке против него возникла настоящая оппозиция. Был помещик, а теперь Бекеша. Хитер, лихо на него: прибрал к рукам такое богатство! Прикрывается школой, а дело известное — к себе, к себе гребет. Думалось-то им, сельчанам, иначе: хоть и хамы, а хозяйничать будем сами. Так нет же!
Так думали и в таком духе настраивали других самый богатый и загребущий на деревне человек Семен Васильев, по прозвищу Сусло, сам Моряк (какой-то пришлый учителишка надул его, Шкурченко!), кузнец Мамай (гонит телушку с панского огорода, как со своего!). Председатель комбеда придерживался в этой ситуации нейтралитета. По долгу службы ему надо бы принять сторону учителя, но попробуй-ка поступить по совести, когда в хате плачут голодные дети, а мука и картошка во всей Яковлевке есть только у Сусла и Моряка. Скажи им что-нибудь не по нраву — пропадут с голодухи дети. И против Бекеши тоже не пойдешь,— небольшой, но все же начальник. Поэтому Борисов на людях не очень-то ратовал в пользу школы, но открыто не поддерживал и оппозицию.
Сперва школьный инструктор не знал, кто конкретно ставит ему палки в колеса, а когда сообразил, что к чему,— пошел на все уступки. Сусло, Моряк и Мамай — этот деревенский триумвират и прежде, и тем более сейчас, когда возник реальный призрак голода, держал в руках всё и вся. Председатель комбеда Борисов, олицетворявший здесь, в Яковлевке, Советскую власть, прямо или косвенно всегда исполнял волю этой троицы. Как узнал позднее Константин Михайлович, Мигуна выбрали председателем по предложению Моряка, согласовавшего, так сказать, его кандидатуру с Суслом и кузнецом Мамаем.
Неизвестно, как обернулось бы дело со школьным садом, если бы здешний триумвират не дал первую за все время его существования трещину: Моряк и Мамай не вошли в садовый кооператив, Семен Сусло сформировал его только из своей родни и соседей. Условия были кабальными для школы: кооператив рубил и вывозил жерди, делал забор и за это получал не половину, а весь урожай нынешнего года — яблоки и груши. Правда, инструктор настоял на том, чтобы кооператив сложил еще и печку в классе, где был только камин — барская выдумка.
Шкурченко впоследствии говорил, что так грабить школу, в которой будут учиться его дети, ему не позволила совесть, потому-де и не вошел в кооператив. Может, так оно и было.
Делали, конечно, не забор, а изгородь, да и та получилась жиденькая, хоть на веретено растряси, одно название.
От дороги, что вела на Рудовец и Обоянь, или, лучше сказать, со стороны деревни,— в две жерди, от леса и с другой стороны деревни — в одну, четвертая же сторона упиралась в озерцо —
