дела и дома, и на мельнице. Председатель же комбеда боялся, что инструктор завтра придет и, если увидит, что дело не сдвинулось с места, напишет рапорт. Тогда уж беды не оберешься, тем более что и лист стекла он сбыл, а Шкурченко тут же где-то приспособил его к делу. Хитрый и смекалистый Моряк (не зря самую легкую и хлебную должность в деревне он прибрал к рукам), забирая вечером стекло, увидел краску, и у него созрел план, как заграбастать хоть одну банку.
— Или даешь банку, или буду работать не три, а два дня,— заявил он тоном, не терпящим возражений.
— А кто мне отремонтирует школу?
— Пусть об этом думает товарищ инструктор, пусть у него об этом голова болит... Слушай дальше! Если придется учителя накормить, я за это берусь. За мной два обеда, кормлю, известно, и тебя, Дмитрий Матвеевич. Но одна банка моя. И вся проблема!
— Режешь, Василий, без ножа, словно я тебе в горшок наблевал.
Как бы там ни было, а Шкурченко после обеда, окрыленный тем, что все у него идет по плану, а краска, считай, уже в кармане, работал с подъемом и пребывал в хорошем настроении. Насвистывая все ту же мелодию «Выхожу один я на дорогу», он ловко и уверенно резал стекло, вставлял в раму, а Константин Михайлович крепил его в пазах мелкими гвоздочками, которые догадался взять из дому Шкурченко.
В целом инспектор был доволен этим днем: поставили не только три окна, но еще и перенесли из сеней дверь. Она не очень-то подходила по размеру, и пришлось набить на косяк планку, чтобы дверь плотно закрывалась.
Шкурченко уже собирал инструменты, когда председатель комбеда пригнал перед собою школьного сторожа Афоньку и показал ему:
— Видишь, три окна вставлены и дверь? Отвечаешь мне за них головой. Понял? Нет? А за что тебе Советская власть деньги и хлебный паек дает?
— Хоть одно доброе дело сделал сегодня наш председатель,— усмехнулся Шкурченко.
Спустя два дня Константин Михайлович по дороге из Больших Крюков в Обоянь заглянул в Яковлевку и, разумеется, направился прямо в школу.
— Смотри, Бекеша пошла,— услышал он реплику какой-то молодки в свой адрес.
То, что увидел инструктор в школе, отнюдь не обрадовало его. Шкурченко работал, видимо, только вчера и то не весь день. Только и было сделано, что поставлены еще два окна и одна дверь. Всего-то! Причем в одном окне вместо стекла вставлена фанера. Двух листов стекла не хватило на два окна. Вот черти!
Константин Михайлович в гневе пошел к Борисову, хотелось поговорить с ним серьезно, взять, что называется, за грудки. Только миновал хату Шкурченко, как вдруг навстречу Афонька.
— Вы, товарищ начальник, к Мигуну? — За глаза школьный сторож никогда не называл председателя комбеда по фамилии.— Нет его, вызвали в Обоянь. И Моряка нет, он повез гарнцевый сбор в Клейнмихелево.
— Нет так нет,— махнул рукой Константин Михайлович и добавил: — Вы, Афанасий Андреевич, присматривайте хорошенько за школой. На той неделе начинаем занятия.
— Да уж смотрю, смотрю! Два раза ночевал там. Будь оно неладно!
Инструктор после разговора с хромым Афонькой повернул в сторону водяной мельницы и вышел на дорогу, ведущую на Рудовец и Обоянь. Дождь со снегом хлестал его в спину, подгонял. Он поднял воротник бекешы, втянул голову в плечи, прибавил шагу...
Назавтра в уездном отделе народного образования проходило совещание — школьные инструкторы отчитывались о том, как идут занятия. В Ольшанской и Бобрышовской волостях дела обстояли не худшим образом: не работали всего две школы.
— Через неделю-другую будут работать все,— закончил выступление Константин Михайлович.— Учительница Троицкой школы вернулась из тифозного барака, но ей несколько дней надо побыть дома, набраться сил. В Яковлевке тоже начнем занятия, но ремонт помещичьего дома, отданного под школу, идет со скрипом, еле-еле. Я говорил уже об этом заведующему отделом.
— Какие вопросы есть к товарищу Мицкевичу? — спросил Васильев,— Нет вопросов? Тогда у меня вопрос к Елене Семеновне. Сколько у нас осталось ситца?
— Шестьдесят пять аршин.
— Пятнадцать аршин, пожалуйста, выдайте Мицкевичу на ремонт школы в Яковлевке.
Лето 1920 года
Председатель комбеда, возможно, недослышал, а может, и с умыслом пустил по Яковлевке слух, будто Бекеша дает за ремонт школы целых пятьдесят аршин ситца. Борисов изо всех сил старался поднять авторитет школьного инструктора Мицкевича, мол, тот все может достать: стекло, краску, гвозди и даже ситец, не говоря уже про соль, махорку и мыло.
Теперь Константина Михайловича довольно предупредительно встречали в деревне, мужчины снимали перед ним шапки, как перед настоящим начальником, останавливались поговорить, поинтересоваться, что слышно на свете. Однажды его перенял сам Семен Васильев — старый грузный мужик с седою бородой и слезящимися глазами, самый крепкий хозяин в Яковлевке: у него были крупорушка и ветряная мельница. Его занимал вопрос: не знает ли «товарищ инструктор» охотника поменять ситец на муку или крупу? Получив отрицательный ответ, старик пробормотал что-то в том смысле, что хлеб-де и сейчас в цене, а со временем станет еще дороже...
Другой зажиточный хозяин, кузнец Степан Васильев, по прозвищу Мамай, заглянул в школу сам и спросил, не надо ли выковать какую-нибудь щеколду или засов. Константин Михайлович сказал, что заказы, конечно, есть, но рассчитываться он будет только деньгами. Мамай согласился сделать дверцы для печек и починить сами печки. Хочешь не хочешь, пришлось ему отмерять пять аршин ситца. Остальные десять аршин достались Шкурченко, который довел все по части столярки до конца. Иными словами, ситец помог отремонтировать школу в Яковлевке.
21 марта начались занятия. Несколько дней уроки давал Константин Михайлович, а потом приехала Мария Дмитриевна.
Привез ее с детьми и со всем небогатым домашним скарбом еще один Васильев, по прозвищу Судьба. Яковлевка на добрую половину состояла из Васильевых, и, возможно, поэтому каждый, помимо фамилии, имел еще и уличную кличку. Степан Трофимович, человек простой и покладистый, получил свое безобидное прозвище за то, что безропотно принимал любые жизненные повороты, объясняя их одними и теми же словами: «Что поделаешь, судьба».
Мария Дмитриевна приехала пополудни. Константина Михайловича дома не было: закончив уроки, пошел в Пселец, где заболел учитель,— надо было найти ему замену.
Степан Судьба, высокий, в длинном черном полушубке с полотняными заплатами, сначала перенес на крыльцо через лужи Данилу и Юрку, а затем и узлы с постельным бельем. Плетеную корзину с посудой и кухонной утварью отволок прямо в комнатку, приготовленную
