военное время почта работает скверно, не все доходит до адресатов. В такое время многое идет через пень-колоду. И вроде никто не виноват, все списывается на войну. О-хо-хо!»
В этой мысленной беседе с Янкой Купалой Константин Михайлович не заметил, как впереди показались крестьянские избы, вразброс стоявшие по обе стороны дороги. За ними справа темнела стена оголенных деревьев. «Яковлевка,— подумал Константин Михайлович, прибавляя шагу.— Только почему же не видно самой усадьбы?»
Когда он работал в Малых Крюках, из школьного окна не раз любовался барским домом на пригорке в окружении вековых дубов. Большие окна, белые ставни... Здесь тоже, помнится, должны быть белые ставни и крыльцо на столбах-колоннах. Ага, вот в чем дело: он вошел в деревню с другой стороны. Что ж, двинем дальше. Перешел по льду небольшенькую речушку и быстро пошагал в направлении белых мазанок. Тогда только из-за вековечных, живописно стоящих деревьев показался угол помещичьего дома со знакомыми столбами, поддерживающими высокое крыльцо.
Вспомнилось, как заезжали сюда, в Яковлевку, со студентом Клочковым. Кажется, недавно это было, а смотри-ка, скоро два года, как он, бедолага, сложил так нелепо свою голову. Вот ведь как оно бывает. Что ни говори, а война — дикий и кровавый омут, в котором легко угодить в беду.
Через какой-нибудь час Константин Михайлович с председателем деревенского комитета бедноты Дмитрием Борисовым — высоким, давно не бритым мужчиной с потухшей трубкой в зубах — осматривали бывший барский дом, где через две недели должны были начаться занятия.
За два дня похода по школам Константин Михайлович повидал много тяжелого и безрадостного. Но такого запустения, как здесь, в Яковлевке, не было нигде. Еще летом 1918-го, когда в одном крыле дома жила старая барыня, а остальную часть здания занимала школа, все тут выглядело иначе, все было досмотрено. Теперь же в целости остались только стены. Все окна со стороны сада были не просто повыбиты, а вырваны живьем, одно даже вместе с коробкой.
— Неужели вы, взрослые люди, не понимаете, что, разрушая школу, обкрадываете своих же детей? — с досадой и злостью говорил Константин Михайлович.— Это здание уже не помещичья собственность, а ваша школа, второй дом для ваших детей. Для них завоевано право учиться в красивом, чистом и теплом помещении, а вы, их родители, пускаете на ветер то, что должны бы беречь и почитать...
— При чем тут родители? — оправдывался Борисов, раскуривая трубку.— Война, будь она неладна, во всем виновата... Два раза фронт тут проходил. Не до дворцов было...
— А как давно белые отступили? — спросил вдруг Константин Михайлович.
— Скоро два месяца,— прикинул председатель комбеда.
— Подойти, браток, сюда,— усмехнулся учитель и подвел Борисова к прорези в стене, где было окно.— Когда выдрали эту раму? Только отвечайте честно, положа руку на сердце.
— А кто ее знает... Может, месяц тому, а может, два.
— А я знаю когда,— резко сказал Константин Михайлович.— В эту или в прошлую ночь. Видите, кто-то в валенках ходил, следы еще снегом не засыпало. Дальше. Вон под тем окном, вырванным давно, в комнату снегу намело, а под этим еще нет ни снежинки.
— Может, вы и правы...
Тут подошел хромой Афонька Васильев, школьный сторож, принес ключи. За ним прибежали трое мальчишек. Им хотелось посмотреть на нового учителя: в деревне уже поговаривали, что будут открывать школу.
Хлопот с ремонтом школы в Яковлевке было много, ох как много. Константин Михайлович, признаться, даже не думал, что худо-бедно привести в порядок барский дом, в котором всего шесть жилых комнат, будет стоить таких трудов.
В доме было много боковушек, подсобных помещений, кладовок, коридоров, две большие веранды, выходившие в сад. Но они не так пострадали, как жилые покои, где не только были выбиты или вынуты окна и сняты с завесов многие двери. Через окна во все помещения понамело снегу, который лежал всю зиму и, когда таял, повредил дубовый паркет, краску на полу и шпалеры на стенах. Ветер, вольно гулявший по комнатам без окон, без дверей, не наделал столько вреда, сколько люди. Это они нещадно разрушили красивые изразцовые печки-голландки. Там, где были дверцы топок и вьюшек в трубе, зияли черные провалы. Надо полагать, дверцы выдирали ломом, не заботясь о том, чтобы возле них уцелела плитка. Мебель растащили, а что осталось, то было или совсем поломано, или безбожно ободрано. Старинные кушетки и высокие стулья с гнутыми спинками стояли голышом — обивка давно пошла на потребу местным жителям.
Безжалостная мужичья рука дала себя знать не только в барских покоях. В дубовых аллеях тоже зияли пустоты: много деревьев сгорело за зиму в крестьянских печах. Туда же пошла большая часть ограды, начинавшейся от дома и спускавшейся к самой речке в обхват сада и огорода.
Оглядев имение раз и второй, инструктор Мицкевич пришел к решению, что первым делом надо безотлагательно застеклить окна и навесить двери, а также починить печи в тех комнатах, где будут учиться дети и жить семья учителя. Иными словами, уцелевшие окна и двери из других помещений придется перенести сюда, где будут класс и учительская квартира.
Константин Михайлович сказал об этом Борисову, нажимая на то, что занятия должны начаться самое позднее через три недели.
— Все будет готово через две недели,— пообещал председатель комбеда, пыхая трубкой и поправляя на шее пестрый шарф.— Даю слово. Дети пойдут в школу. Не беспокойся, товарищ.
Не в лучшем положении были остальные школы, особенно в Ольшанской волости. Но ремонт там прошел относительно быстро и делалось все на совесть. Из двадцати школ Ольшанской и Бобрышовской волостей работало уже семнадцать, через несколько дней должны были начаться занятия в Андреевке, а вот в Троицком и в Яковлевке дело затягивалось.
Правда, инструктору Мицкевичу повезло: уездный отдел народного образования получил на ремонт школ кое-какие материалы. На его две волости пришлось пятнадцать больших листов стекла, ящик гвоздей, десять банок белой краски. Обрадованный Константин Михайлович взял в Рудовце подводу и в тот же день прикатил в Яковлевку с шестью листами стекла, четырьмя банками краски и гвоздями.
— Ну, теперь дело пойдет,— потер руки Борисов и заявил определенно: — Через неделю можно будет начинать занятия. Слово!
Приходит в Яковлевку Константин Михайлович ровно через шесть дней, а в школе без перемен. Никто и гвоздочка не подумал вбить.
— Завтра приступаем к ремонту,— оправдывался председатель комбеда.— Обещали прийти Василий Шкурченко, Александр Бесчетников, ну и, конечно, столяр Иван Васильев.
