от детей и Марии Дмитриевны, он послал в Обоянь писульку, а сам наносил дров, воды, достал из подполья картошки и устроил для себя в школе нечто вроде карантина.
Сутки Константину Михайловичу было совсем худо: подскочила температура, ломило все тело, сон переходил в бред. Однако назавтра, когда примчалась навестить его жена, малость отпустило, и он как ни в чем не бывало кухарничал. Мария Дмитриевна принесла липового цвета, чебреца и еще каких-то трав и вскоре ушла, чтобы засветло добраться до Обояни. К вечеру Константину Михайловичу опять сделалось плохо, во сне мерещилось что-то страшное и несуразное. Проснулся он поздно, протопил печь, испек картошки, выпил чаю с травами и... сел за стол писать очередную главу «Новай зямлі».
Эта глава давно уже сложилась у него в голове и просилась на бумагу. Еще в Липовце, когда работал над главой «Зіма ў Парэччы», у него был готов план продолжения поэмы, но тогда набежали другие дела. Потом было беспокойное лето, его сменила еще более тревожная осень. Порою, сидя в лебедевском подвале, особенно бессонными ночами, Константин Михайлович мысленно возвращался к зимним приключениям в Альбути, и перед ним маячили отдельные места главы «На рэчцы». Это должен был быть гимн зиме, ее властной силе, хотелось показать, как борются мороз и зима с неугомонным Неманом. Правда, в новой главе автор намерен был вести речь не столько о Немане, сколько о речушке, что протекала в Альбути недалечко от лесничовкн и была излюбленным местом его детских забав зимою.
Давно уже звучал в голове зачин главы, где он вспоминал свое далекое и такое светлое детство, ту пору, когда жизнь его еще шла без забот и тревог:
Бывала, толькі чуць разднее,
Чуць трошкі ў лесе пасвятлее.
Глядзіш — на рэчку ён шыбуе
I лёд сякеркаю мацуе,
То падбяжыць і скаўзанецца,
I сам сабе ён засмяецца;
То спыніць крок, замрэ, застыне —
Такая радасць тут хлапчыне!
Константин Михайлович записал две строфы, задумался, и перед его глазами, как живые, встали зимние картины: заметенное подворье, глубокие траншеи в снегу, ведущие к колодцу, к хлеву и гумну. Дядька Антось с охапкой овсяной соломы, у его ног вьется Такса... Все такое близкое, дорогое, незабываемое!..
Здесь, за столом в Рудовецкой школе, учитель Мицкевич на несколько дней превратился снова в маленького Костика, снова бродил по далеким тропкам детства, забывая о насущных делах и заботах. Он скользил по замерзшей речушке, отряхивал снег с согнувшихся под его тяжестью деревьев, любовался узорами на окнах. Что ни говори, а есть что вспомнить...
И тут внезапно нахлынула, захватила его всего радость. Самое трудное позади, в подвале больше сидеть не придется. Скоро на смену зиме пожалует весна, а там, если хочешь,— долгожданная встреча с родными краями. Главное, не падать духом, верить и надеяться! Константин Михайлович ощутил, что в душе его что-то поет, ожили какие-то струны и повели ликующую мелодию:
Адкуль тут музыка нясецца?
Чыя тут песня ў душу льецца?..
На новое место
Через день-другой Константин Михайлович уже чувствовал себя совсем здоровым и утром в воскресенье приехал навестить своих.
— Как угадал! — радостно встретила мужа Мария Дмитриевна.— Я сама собиралась сегодня подъехать в Рудовец с кем-нибудь, кто будет возвращаться с базара. Узнать, как ты там. К тому же Елена Семеновна заходила: твой заведующий Васильев в понедельник хочет тебя видеть...
Константин Михайлович в понедельник встал рано. Надо зайти к Васильеву и бежать в Рудовец, чтобы успеть к занятиям. Он тихонько позавтракал, надел бекешу, поправил одеяло на ребятах, сладко спавших у теплого бока печки, поцеловал в щеку Марию Дмитриевну:
— Если меня долго не будет, значит, пошел прямо в Рудовец.
Морозец с утра держался изрядный, и учитель бодро шагал тихими улицами спящего еще городка. На углу Курской и Монастырского переулка висело большое полотнище:
«Рабочие, крестьяне, все честные граждане!
Освободившая нас от ярма деникинских зверских банд Красная Армия и народ выдерживают бешеный натиск сыпного тифа. С 15 февраля начинается по Курской губернии Неделя фронта и борьбы с тифом».
Константин Михайлович обождал, пока перекресток минует эскадрон кавалеристов, и свернул в глухую улочку, на которой в глубине двора стояло облезлое кирпичное здание. Здесь на первом этаже теперь размещался уездный отдел народного образования.
Школьное начальство было уже на месте. Дмитрий Матвеевич Васильев — высокий лысоватый человек лет пятидесяти в шинели внакидку — что-то писал и одновременно спорил с разъездным инспектором Поспеловым, сидевшим за другим столом.
— А, Константин Михайлович! — встал Васильев, протягивая руку.— Легок, братец, на помине. Мы тут только что говорили о тебе.
Заведующий достал кожаный кисет с самосадом, предложил Поспелову, потом сам свернул цигарку и лишь после этого приступил к делу.
— Товарищ Мицкевич,— официально начал он,— знаю я вас уже третий год как честного и добросовестного учителя, сочувствующего партии большевиков. Поэтому хочу предложить вам должность разъездного инспектора. Нам нужен человек подготовленный и требовательный, именно такой, как вы, опытный учитель, который смог бы не только контролировать, но и помочь, тем, кто работает сейчас в школе. Имеется на выбор два места: одно на Долгобудскую и Пенскую волости и второе — на Ольшанскую и Бобры- шовскую. Выбирайте сами, Константин Михайлович, что вам больше подойдет.
—- Не ждал я такого предложения,— слегка растерялся Мицкевич.— Вообще, мне надо бы домой, на Беларусь, и так засиделся тут у вас.
— Пока Пилсудского из Белоруссии не вытурим, некуда вам ехать,— возразил Дмитрий Матвеевич.
— Оно-то верно,— согласился Константин Михайлович,— но если и дальше пойдет так, как сейчас, то Красная Армия скоро и белополяков погонит, как гонит Деникина. Тем более весна на подходе. Не может быть, чтобы этим не воспользовалась наша армия. Тогда и мне надо будет вострить лыжи...
— Тогда это и будет. А сейчас куда навостришь? На Долгие Буды или на Ольшанку?
— Ладно, Дмитрий Матвеевич, поеду в Ольшанку. Я тот угол лучше знаю, учительствовал полгода в Малых Крюках. Но при одном условии. Моя жена тоже учительница. Прошу, если можно, назначить ее в школу в этом же инспекторском районе, чтобы и я там где-нибудь мог жить на законном, так сказать, основании.
— Не только можно, но и нужно,— встал из-за стола Васильев, поправил шинель на плече и подошел к висевшей на стене карте уезда.— У нас 174 школы, до наступления белых в них работало 360 учителей. Теперь же мы пока что имеем всего 248
