вечером 7-й и 9-й латышские полки очистили от корниловцев Обоянь.
Константин Михайлович хорошо запомнил тот вечер. Яростная метель весь день заглушала стрельбу, доносившуюся, казалось, со всех концов города. После полудня, едва перестрелка утихла, он вылез из погреба и пробрался домой. Данила и Юрка бросились отцу на шею, обнимали и знай охали: какая большая выросла у него борода.
Давно всем семейством не сидели за столом. Хотя суп был не сказать чтобы наваристым, но ели все с аппетитом. Теперь можно жить и снова думать о том, как бы весною податься в родные места.
После обеда Константин Михайлович навел бритву и едва успел пройтись по одной щеке, как совсем близко заговорил «максим», ему отозвался второй где-то около Троицкого собора. Пришлось положить детей на пол у печи. Глянул в окно. По улице бежали, разматывая катушку провода, три рослых солдата без погон. Наши...
Пальба в центре города и у моста не смолкала до вечера. Перед тем как наступить темноте, метель еще больше усилилась, сливая в безумном танце небо и землю. В белой пелене исчезли строения и деревья, только и различишь кирпичную стену соседнего дома. Снежный вихрь возник у ее основания, внезапно взмыл вверх, поднялся вровень с крышей, скользнул по ней и пропал. Потом такой же вихрь перебежал улицу, взвыл где-то под застрешьем их дома, сыпанул снегом в стены, налетел на деревья... Когда шальной разгул стихии унимался, становились слышны одиночные винтовочные выстрелы. Да еще изредка разрывы снарядов, выпущенных белыми по городу, заглушали посвист метели и отдавались, звоном в стеклах.
Всю ночь Константин Михайлович не спал, ревниво оберегая сон своих близких и задремал только под утро. Да и какой там был сон! Придремнул вполглаза, как заяц под кустом, прислушиваясь к каждому шуму и даже шороху за окном. За два без малого месяца, проведенных в сараюшке и в погребе, он уже привык так чутко спать.
Метель не прекратилась и к утру, зато стрельба в городе утихла совсем, лишь подавали время от времени голос пушки где-то далеко к югу от Обояни, в стороне Ивни или Курасовки, и на востоке, под Бобрышовым, а то и дальше — в Верхней Ольшанке.
Ближе к полудню, когда ветер немного переменился и отмяк, Константин Михайлович собрался было пойти в разведку — узнать, что слышно в Обояни. Но Мария Дмитриевна не пустила его. Пошла сама. Заглянула сначала к соседке, потом к своей матери. Особых новостей она не принесла. Новость была только одна: Обоянь взяла Красная Армия, в городке встал на отдых латышский стрелковый полк.
2 декабря 1919 года начали работать советские учреждения: военный комиссариат, уездный ревком. При ревкоме были открыты отделы: продовольственный, земельный, социального обеспечения, народного образования. Еще через несколько дней были организованы финансовый отдел и здравоохранения.
Пришла как-то Мария Дмитриевна, заплаканная и взволнованная, с базара, жалуется на дороговизну, а Константин Михайлович недоверчиво грозит ей пальцем:
— Ты не это, Маруся, хотела сказать...
Жена:
— Висит объявление, чтобы все бывшие офицеры прошли в трехдневный срок медицинскую комиссию.
— Что ж плакать, дорогая? Рано или поздно, а комиссии мне не миновать... Пойду в Красную Армию, тут уж и Деникину, и Колчаку, и Пилсудскому крышка. Представляешь, войне конец и мы едем домой... Разве только не возьмут меня.
Константин Михайлович угадал: медкомиссию он не прошел. Прямо из военкомата направился в отдел народного образования, чтобы встать там на учет.
В холодной монастырской хоромине застал делопроизводителя Елену Семеновну. Она, как всегда, была на своем месте. Как всегда, на буржуйке кипел, позвякивая крышкой, медный чайник, а сама Елена Семеновна бойко строчила на допотопной машинке — печатала какой-то отчет. Все здесь было по-прежнему, как будто в Обомни и не хозяйнчали два месяца деникинцы.
Елена Семеновна встретила посетителя радостно, зарегистрировала, спросила, где он хотел бы работать в новом учебном году, угостили чаем, заваренным на мяте и каких-то еще травах. На прощание скатала, что через три дня можно будет получить хлебные карточки. К тому времени будет также известно, где есть вакансии.
Вроде бы ничего она такого не сказала, а Константин Михайлович шел домой окрыленным. Может быть, его приятно удивила и обрадовала сама атмосфера деловитости и какой-то особой уверенности, ощущавшаяся в словах и поведении Елены Семеновны. Во всяком случае, сейчас, после посещения отдела, хотелось верить, что со дня на день ученики пойдут в школу.
Еще издали он увидел в окне свое семейство: в центре Мария Дмитриевна, слева Данилка, справа Юрка. Мальчики что-то говорят, тычут в стекло пальцами, смеются. Константин Михайлович в ответ помахал им шапкой.
— Ну, что с комиссией? — озабоченно спросила жена.
— Прошел регистрацию в отделе народного образования,— успокоил ее Константин Михайлович,— и есть надежда получить назначение в Рудовец...
Через несколько дней он получил хлебные карточки и узнал, что занятия предполагается начать после 15 декабря. В Липовец возвращаться не придется, там будет по-прежнему работать Мулеван, а вторая Липовецкая упраздняется. На одну деревню при недостаче учителей две школы — слишком большая роскошь. Тем более что в дом, который арендовали под школу, вернулась хозяйка с детьми.
Начало занятий откладывалось по множеству причин. Не хватало помещений, некоторые школы нуждались в ремонте, не было ни дров, ни керосина, ни учебников, ни бумаги. А тут еще в дополнение ко всем бедам накатился на Курщину тиф. Страшная болезнь косила направо и налево, солдат и мирных жителей, мужчин и женщин, старых и молодых, брала свою дань в городе и в деревне. Не хватало врачей, негде было размещать тифозные лазареты, нечем было кормить больных.
Но несчастье несчастьем, а детей-то учить надо. В уездных и волостных ревкомах воевали с бандитами, с сыпняком, отправляли рожь и пшеницу на фронт и в Москву, посылали людей на заготовку дров в Суджанекие леса, однако не забывали и о школе, готовились в самое ближайшее время начать занятия.
Единственное, что радовало, это успехи Красной Армии. За какие-нибудь две недели фронт откатился далеко на юг, бои шли уже где-то под Харьковом и по ту сторону Сум. Отборные войска генерала Май-Маевского откатывались под ударами красноармейцев. Как никогда прежде, верилось, что война скоро закончится и можно будет наконец вернуться в отчий край, на родные поля.
А пока стояла нелегкая задача — перезимовать. Умудриться перезимовать так, чтобы никто из семьи не подхватил сыпняка, попасть в такую школу, чтобы была недалеко от уездного центра или хотя бы у бойкой дороги, чтобы нашелся
