дивизии Винокуров погиб в Туркестане, наткнувшись на засаду басмачей.
Деникинцы
Лето и осень 1919 года остались в памяти учителя Мицкевича как кошмарный бредовый сон. За всю свою жизнь, за свои тридцать семь лет он не попадал еще в такой переплет, в такое нелепое положение: не было иного выхода, кроме как скрываться от чужого глаза в сарае или в погребе. А если б кто-нибудь подсмотрел, где прячется учитель, и донес?
Ничто вроде бы не говорило о том, что приближаются белые. Учитель завершил в конце мая занятия с первоклассниками (старшие ученики перестали ходить в школу еще раньше) и собирался поехать со всею семьей к теще в Обоянь. Но получилось так, что уехала только Мария Дмитриевна с мальчиками, а Константин Михайлович как заведующий избой-читальней и секретарь партячейки (пусть и технический) обязан был целую неделю отсидеть на дежурстве в волости. Людей не хватало: Обоянский уездный исполком постановил мобилизовать на фронт 80 процентов волостных исполкомов и сельских ревкомов.
Отдежурив, учитель поехал в Обоянь и больше в деревню, можно сказать, не возвращался. Только в конце июня приехал в волость, где председатель волисполкома дал ему подводу, чтобы недавний секретарь партячейки перевез в Обоянь секретарские бумаги (ячейка в полном составе — три человека — влилась в коммунистическую роту и отправилась воевать с Деникиным), а заодно и свой скарб.
Вскоре стало известно, что белые заняли Белгород, Корочу и Новый Оскол. Весь июль прошел в тревоге: фронт приближался к Обояни. Правда, была еще надежда, что красноармейцы не пустят белых за реку Псел. Тем более что бои на линии Рыльск — Коренево — Короча шли долго и с переменным успехом, а Курский укрепленный район был объявлен на военном положении. Значит, все было нацелено на длительную оборону.
Однако еще до завершения жатвы белая армия генерала Маевского, командовавшего силами юга России, потеснила красных и заняла Рыльск, Суджу, а 17 августа и Обоянь.
К счастью, боев в городе не было: пехотный полк красных отошел в сторону Медвянки и занял там новые позиции. Через несколько дней началось контрнаступление частей Красной Армии и белые без боя отступили за Псел, а в Обояни был вновь создан ревком, в который вошли Георгий Косухин, Александр Непиющий и Степан Исаков.
Город стал прифронтовым. Ночью и по утрам было слышно, как где-то в районе Ивни гремели орудия, а на той стороне Псела, у деревни Бовыкино, палили из винтовок. Иными словами, фронт был совсем близко, улицы опустели, лавки который уже день не открывались. По улицам сновали только кавалеристы: пройдет сотня, пройдет другая, и опять тихо. Порой протащатся военные повозки или протарахтит кухня. Город замер, притаился в ожидании чего-то страшного...
Свершилось это страшное утром 13 сентября, когда мирно пригревало солнце, а скворцы и воробьи стаями отъедались впрок в садах и огородах. Сначала раздались одиночные артиллерийские разрывы, потом где-то на Белгородской отозвался станковый пулемет, его поддержала дружная винтовочная стрельба. Она то затихала, то нарастала, пока после полудня не прекратилась вовсе. Ближе к вечеру в Знаменском монастыре уже хозяйничали белые, а по Большой Тимской улице прошло несколько сотен всадников с тремя пушками. Это, говорили потом, двинулась на Курск конница белого генерала Шкуро. Было очевидно, что 9-я стрелковая дивизия красных отошла на север от Обояни.
И день, и второй через город в направлении Курска двигалось — кто в пешем строю, кто на повозках или верхом — белое воинство. Была тут артиллерия, были тыловые части, даже, на удивление всем, проползли два танка. Сила шла немалая.
На пятый день после вступления белых в Обоянь их части завязали бои на южной окраине Курска, потом овладели губернским центром и продвинулись далеко на север от него, под Орел.
Поначалу в Обояни не было никакой власти или, точнее сказать, не ощущалось ее правящей руки. Однако уже недели через две в центре города был расклеен приказ генерала Май-Маевского о хлебной повинности: крестьяне обязаны сдать по шесть пудов зерна за каждую десятину земли. А немного погодя появился приказ курского губернатора Римского-Корсакова, обязывавший всех, кто захватил землю и чужое имущество или получил их от советских властей, возвратить все «законным» владельцам.
Еще через неделю-другую вышел приказ, имевший непосредственное отношение к подпоручику Константину Мицкевичу: как бывший офицер царской службы он должен был в трехдневный срок пройти медицинскую комиссию на предмет годности к воинской службе в частях белой армии. Так прямо и писалось в повестке: «в частях белой армии».
Но вояка, без которого не мог обойтись когда-то сам Николай, а теперь новоиспеченный властитель России Деникин, лежал в бреду. Несколько дней назад Константин Михайлович попал под дождь, промок до нитки, простудился, и тут же какая-то хворь, похожая на малярию, свалила его не на шутку. Поэтому на первый призыв в армию он не явился, а подворный обход, начавшийся ровно через цеделю, застал его еще в постели.
Старый хмурый военный врач в белом халате и в золотом пенсне долго выстукивал грудь и спину Константина Михайловича, молчал, лишь недовольно вертел головой, а на вопрос молодого хлюста-офицерика ответил:
— Не подходит. Болен...
Это обстоятельство на какое-то время спасло подпоручика Мицкевича от службы в белой армии.
От второго призыва его спасла Мария Дмитриевна. Пошла она на Малую Тимскую, чтобы обменять серебряные вилки, оставшиеся от свадебного подарка пинских коллег-учительниц, на муку и сало, а там сидит соседка, со слезами рассказывает, что недавно забрали ее мужа — офицера, раненного в руку. Мария Дмитриевна долго не торговалась, взяла за вилки, сколько давали, и скорее домой. Прибежала, выпроводила ребят на улицу, а потом говорит Константину Михайловичу:
— Одевайся и иди к Лебедеву в его тайник. На Тимской хватают бывших офицеров, не смотрят, раненый он там или больной... Беги, Костик, не медли! Чует мое сердце недоброе...
Бывший подпоручик без особой охоты надел старую, сшитую еще в Пинске бекешу, взял пакет с едой и выскочил на огород в коноплю.
Надо сказать, Константину Михайловичу на этот раз здорово повезло: только он вышел черным ходом, как в парадную дверь громко постучали. Мария Дмитриевна открыла. На пороге стоял тот самый франтоватый молодой офицер, что приходил с врачом, но на этот раз с ним были два чернявых солдата.
— Где Мицкевич? — спросил офицер, заглянув в какую-то бумагу.
— Поехал вчера в Курск, ему нужно было к врачу,— ответила Мария Дмитриевна и чуть не обомлела: в дом входили Даник с Юркой. Что, если
