жаворонки,— и сразу вопрос: поют ли уже жаворонки в Миколаевщине? Сошел снег в Липовце, день-другой бушевала вода в яру, разделив деревню надвое, а у него другая тревога: широко ли разлился нынче Неман, не натворит ли беды? Зазеленели робкие листочки в дубраве за Папоротным, а у него мысль: стоят ли дубы в Бервенце, не добрались ли до них немцы? И так все время. От того, что видел и слышал здесь, мысль тотчас переносилась в далекие и дорогие края. То ли такова уж была его натура, то ли просто истомилась душа по родным и близким, жаждала увидеть их, наговориться с ними, дохнуть лесным привольем и запахами неманских лугов.
И в этот день, управляясь с Марией Дмитриевной на огороде, Константин Михайлович тоже неотступно думал о Смольне, о том, пришла ли уже туда настоящая весна, начали ли сеять.
Солнце уже стояло высоко и грело на совесть. Он снял рубашку и повесил на ветку яблони, на которой заметно проклюнулись и зарозовели почки. Весна! У забора зазеленела трава, на пригреве буйно вымахала крапива. Когда она успела? Всего какую-то неделю стоит апрельское тепло, а смотри ты, как все пошло в рост. Если б еще весенний дождь освежил землю. А его нет и нет, а так нужно, чтобы он напоил жаждущий влаги плодородный курский чернозем.
Вчера соседка дала Марии Дмитриевне по горстке фасоли и бобов да еще щепотку пророщенных огурцов. Константин Михайлович вскапывал теперь грядку, чтобы поскорее бросить эти семена в землю. Может быть, небесная канцелярия все же расщедрится и отпустит немного дождя на курскую землю. Там, на Беларуси, Балтика, если хочешь, заливает, а тут и капли не упадет, не доходят досюда западные ветры, берут верх восточные суховеи.
Занятый делом, он не заметил, как подъехал на пароконке Винокуров.
— Бог в помощь! — весело и не без иронии поздоровался гость.
Был комиссар в летней форме: новая гимнастерка с блестящими пуговицами, галифе, но вместо сапог светлые обмотки, делавшие его ноги длинными и тонкими.
— Привез вам, Константин Михайлович, паек за два месяца и хочу заодно попрощаться. Еду наконец воевать с Колчаком,— выложил все новости сразу комиссар Винокуров.
— Тогда пошли, Николай Иванович, ко мне,— предложил учитель,— пообедаем на прощанье.
Немного погодя комиссар хлебал мучную затирку, заправленную салом с лучком, и расхваливал хозяйку:
— Давно не едал такого вкусного варева.
Разговорились. Комиссар незаметно для себя впал в лозунговый тон:
— Отдаю свою молодую жизнь на алтарь революции. Еду на фронт воевать с белыми, а потом буду возводить светлое здание коммунизма. Вот так-то.
Константин Михайлович посмеивался в ус, слушая Винокурова, и опять сомневался: «Да умеет ли он вообще говорить просто и ясно? Вот уж набрался этих газетных слов!»
В это время отворилась дверь и какая-то женщина вызвала Марию Дмитриевну.
— Что там такое? — спросил Константин Михайлович, когда хозяйка снова вернулась к столу.
— Приходила жена лесника Кафанова. Лесник говорит: если школа не вывезет свои дрова, то за лето люди растащат.
— Где ты сейчас возьмешь лошадь? — с огорчением произнес Константин Михайлович.— Пропадут дрова...
— А где дрова-то? — спросил Винокуров. — Далеко?
Спустя какой-нибудь час Константин Михайлович с комиссаром грузили в лесу дрова на армейскую пароконку. За один раз было не увезти — оставалось еще на полный воз. Комиссар Винокуров, как человек хозяйственный, предложил съездить еще раз. Но пока доехали, разгрузились у школы, возвратилась, уложили оставшиеся дрова, начало уже смеркаться. В лесу стало тихо, прохладно и неуютно.
Константин Михайлович чувствовал себя неловко: человеку завтра в далекую дорогу, а он тут со своими заботами. Вот как задержал. Да лихо их побери, эти дрова!
Когда выехали из лесу, было уже совсем темно. На небе тускло поблескивает звезды, в ложбине стлался туман. Пахло недавно вспаханной землею, зеленым листом, первыми цветами.
Мерно копытили кони, Винокуров с вожжами в руках шел обочь воза и рассказывал о своей жизни в Обояни. Обычно неразговорчивого, его сегодня как подменили.
— Кончил я начальную школу и не знаю, куда податься. Надо же как-то научиться еще и хлеб зарабатывать. Тпру! — внезапно остановил он коней.— Слышите? Слышите?!
Константин Михайлович не сразу сообразил, в чем дело. Неужели слышна артиллерийская канонада? Насторожил ухо. Нет, только слева несмело подают голос какие-то пичуги, а там, где темнеет стена кустов, пробовал горло соловей.
— Слышу только соловья...
— Вот-вот! Один поет уже давно, а второй только-только начинает. Слушайте, слушайте, какая разница: один как в дуду дудит, а второй-то какие коленца выдает!
Действительно, один лишь безостановочно техкал, а второй уже разливался на все лады.
Комиссар как-то внезапно ожил, весь превратился в слух и внимание, даже не замечал, что обмотка на левой ноге съехала и вот-вот совсем развяжется.
— Это у одного еще только зачин, а у второго уже, братец, идет кукушкин перелет,— комментировал Винокуров соловьиную песню.— Люблю послушать соловья. Когда-то знал названия всех тринадцати колен... Слушайте! Слушайте! Первый перешел на плёнканье, а второй заиграл в лешеву дудку. Чувствуете разницу?
Вечер был теплый, тихий, едва-едва повевал свежий ветерок, сквозь редкие облака пробивалась половинка месяца.
Константин Михайлович смотрел на Винокурова и не узнавал его. Куда девались обычные скованность и стеснительность? Это был совсем другой человек, полный жизни, энергии, экспрессии, словно всем существом нацеленный на то, чтобы слушать и слушать песню курского соловья.
— Вот! Второй тоже выравнивается.— Винокуров, видно, хорошо разбирался в соловьином пении, знал, какое колено за каким должно следовать, угадывал весь этот порядок и ритуал.
Когда проехали с полкилометра, он снова остановил коней. Дорога уходила в лощину с кустами, и там, в кустах, заливались наперебой четыре, кажется, соловья.
— Слышите?! Слышите?! У каждого своя песня, свой лад. У одного раскат, а у второго опять кукушкин перелет...
Только сейчас Винокуров заметил, что обмотка тянется по росной земле. Поправив ее, опять слушал соловьев, и что-то необычное творилось с человеком. Не мог устоять на месте, вытягивался на цыпочках, становился на один пенек, на другой, упиваясь песней. Временами казалось, что он не в себе, что его забрала песня, что он сам поет вместе с птицами и понимает их песню, ибо вся душа его настроена в унисон этой мелодии...
Таким Константин Михайлович видел комиссара Винокурова в первый и последний раз. Назавтра тот уехал в Курск и оттуда на Восточный фронт. Много позже, уже весной 1921 года, стало известно, что комиссар
