непрошеные гости спросят детей об отце? Но, к счастью, те не догадались.
Константин Михайлович просидел в тайном убежище несколько дней и уже начал наведываться иногда по вечерам домой, как тут однажды утром налетела целая свора. Одни шастали в доме, другие в сарае, лазили с фонариком в погреб и на чердак.
— Гдэ? Гдэ? — подступал с кулаками к Марии Дмитриевне рыжий деникинец явно кавказского происхождения, в черкеске и папахе.
— Уехал в Курск и еще не вернулся,— объясняла хозяйка.— Приедет, ничего с ним не станется. Разве что по дороге где-нибудь загребут в ваше воинство... раз уж вы не можете без него обойтись... Какой из него офицер, еле ноги таскает...
Покормив детей, Мария Дмитриевна собралась сходить к мужу, отнести ему поесть и рассказать о визите деникинцев. Пускай сидит там в сараюшке и носа не высовывает. Едва вышла за калитку, повела глазами и сразу заметила, что за их домом наблюдает солдат. Конечно, во-он сидит на скамейке у колодца. Значит, надо держать ухо востро! В версию насчет Курска белые, должно быть, уже не верят и решили проследить, кто к ним входит и кто выходит. Мария Дмитриевна не пошла к мужу, а через свою мать наказала ему сидеть тихонько и — упаси, боже! — не пытаться попасть домой.
Но долго высидеть в щелястой сараюшке было не так-то просто. Зима в тот памятный 1919 год началась на Курщине необычно рано. Уже в конце октября, что бывало очень редко, выпал снег. Правда, мороз по-настоящему сковал курский чернозем в первые дни ноября, но взялся так решительно и круто, что вскоре Псел стоял подо льдом такой толщины, какая бывает только к середине зимы, а то и на крещение.
Холод вынудил Мицкевича и Лебедева перебраться и сараюшки в саду в сырой погреб. На новом месте было, конечно, теплее, но зато сидели они, как слепые котята. Там, в сараюшке, можно было читать и кислорода хватало с избытком. Тут же почти темно, свет проникал только сквозь маленькое оконце с двойным стеклом, воздуху в обрез, так что ночью приходилось приоткрывать потайной ход.
Сидя впотьмах, друзья вволю наговорились о своем житье-бытье. Константин Михайлович вспоминал тюрьму, карцер, начальника тюрьмы Славинского. Казалось, это было совсем недавно, все так свежо в памяти, а ведь прошло с тех пор ни много ни мало, целых десять лет, перевалило на одиннадцатый. А сколько разных событий осталось позади. Братцы вы мои! Где только не довелось побывать, сколько всего перенести, пережить, выстрадать. Ох-хо-хо!
И всего досаднее, что не видно было конца этой маете, как не было и надежды возвратиться в ближайшее время на родную землю. Уже давно казалось, что жизнь наладится, пойдет своей колеей только тогда, когда он с семьей ступит на родные поля, вдохнет аромат хвои в Смольне, увидит дорогой неманский берег, сходит по грибы в Паласенский лес. А когда это сбудется и сбудется ли вообще? Скажи ты, небо! Но никто не мог дать ответа на все сложные и не очень сложные вопросы, тревожившие Константина Михайловича. А тревожило многое...
Впереди зима, да еще какая зима! Если при Советской власти получали паек мукой и какими ни есть продуктами, то сейчас положишь зубы на полку. Главное, как прокормить детей? Сами с женой они как-нибудь перебьются, а мальчишки? Загвоздка! Да и ему с его легкими нужны молоко и сало. А где ты их возьмешь?
Единственная надежда была на то, что деникинцы долго не удержатся на Курщине. Уже во второй половине октября Красная Армия разбила белогвардейцев под Орлом и Воронежом. Ходили слухи, что на Курск успешно наступает 14-я армия красных под командованием Уборевича. О его военном искусстве много говорили. Нет еще и тридцати, а стратег — ого!
В те тревожные дни уездный городок привела в трепет ужасная весть. Морозной ночью с 15 на 16 ноября, когда на пустых улицах метался и злобствовал ветер, по приказу деникинского офицера Муладзе прошла чистка местной тюрьмы. Среди заключенных были разные люди: и советские активисты, и пленные красноармейцы, члены сельских комбедов, но больше всего простых хлеборобов и горожан. Их, босых и полуголых, допрашивал на тюремном дворе сам Муладзе, его подручные били арестантов шомполами и прикладами, пока те не валились с ног. Тогда наступал черед особой команды. Мертвых и полуживых складывали на санки, везли к мосту через Псел и там без разбора спускали под лед в заранее приготовленную прорубь.
Кто видел эту зверскую расправу, в точности неизвестно. Но шила в мешке не утаишь: назавтра в Обояни только и разговоров было о ночной трагедии. Город затих, притаился. Во многих домах обливались слезами матери, жены и дети замученных. Кое-кто пытался подойти к той проруби, но через мост бесконечным потоком тянулись фуры и повозки. Это отступали на Белгород тыловые части белых, а с ними шли в бега те, кому Советская власть была как кость в горле.
Когда известие о ночном злодействе дошло до Мицкевича с Лебедевым, у тех уже не оставалось сомнений:
— Всё! Через неделю в Обояни будет Советская власть... Это уж точно. Белые заметают следы перед бегством.
Рудовец
Заточенные в погребе учителя ошиблись в своем прогнозе всего на три дня.
Конечно, это были самые трудные и страшные дни. Хотя и говорили, что главный деникинский палач Муладзе со своею сворой сбежал в Белгород, ночные аресты и расстрелы в Обояни продолжались. Повсюду царил страх, нарастала тревога, но в то же время все смелее пробивалась и надежда, что песенка белых спета. Спета! Это понимали и те, кто ждал Советскую власть, и те, кто сочувствовал белым и дул в их дудку. Однако время было нервозное, и поэтому на улицу никто особо не высовывался, чтобы не попасть в какой-нибудь переплет. Между тем поток беженцев с каждым днем рос и запрудил всю Белгородскую улицу. Бежали родовитые господа и всякая мелочь, бежали городские тузы. Спешили кто как мог в Белгород, откуда еще ходили поезда на Харьков.
Сами беженцы говорили, что красными заняты Льгов и Рыльск, что 19 ноября после жестокого короткого боя они ворвались в Курск. На следующий день в Обояни уже слышали артиллерийскую канонаду, но не со стороны Курска, а из-под Солнцева. Еще через пару дней орудия заговорили совсем близко, по эту сторону Медвянки, а утром 26 ноября латышская стрелковая бригада заняла пригород Обояни — Стрелецкое и завязала бой с Корниловскими полками, упорно защищавшими город. Поздно
