солнце, и снежинки заискрились под его скупыми лучами. К вечеру солнце сделалось огненно-красным, а западный ветер, принесший вьюгу, сменился на северо-восточный суховей. Все говорило о том, что мороз взялся не на шутку.
Константин Михайлович прочистил тропку от школы до сарая, принес дров. Снег озорно и звонко скрипел у него ногами.
К утру дотянуло ни много ни мало до двадцати девяти градусов мороза. В школу пришли всего трое ребят. Так с четверга для учителя начались на целые десять дней непредусмотренные каникулы. Даже Винокуров не присылала эти дни подводу, будто понимал, что учитель занят какими-то важными и неотложными делами.
Было начало марта 1919 года, но мороз хотел, видно, в последний раз показать свои силу и власть: так взъелся и рассвирепел, как, бывало, на Беларуси после рождества. Под его грозной и суровой десницей застыло в молчании все живое и неживое. Деревня словно вымерла — нигде ни души. Выскочит какой-нибудь хозяин или хозяйка, вынесет что там ни есть свиньям или подкинет соломы корове и — в избу, а то и на печь. Птицы позабивались где-то по хлевам и гумнам, и лишь изредка подавали озабоченный голос воробьи.
Константин Михайлович на все эти дни вынужденного прогула обосновался на школьной половине и блаженствовал. Писалось ему с переменным, так сказать, успехом. Иногда еле-еле вымучит страницу-другую, а в иной день напишет три или четыре страницы. Все зависело от настроения, состояния духа и от чего-то еще, неуловимого и самому ему непонятного.
Он сам растапливал печку, подтаскивал стол к ее теплому боку, иногда пек картошку и потчевал Данилу с Юркой, когда те приходили посмотреть, что делает отец. А он расхаживал по комнате, поглядывал в окно, но душою и сердцем был далеко-далеко, в светлой и отошедшей безвозвратно стране детства:
За пояс дзядзька закладае
Сваю сякеру, Таксу кліча,
Кусок аладкі ў нос ей тыча
I вон за дзверы выпускае,
А Костусь з торбаю, з лапатай
Даўно чакае іх за хатай.
Курские соловьи
Незаметно пришла весна и принесла новые тревоги и заботы. Надежда вернуться домой, на Беларусь, отпадала на неопределенное время. Из скупых газетных сообщений учитель второй Липовецкой школы знал, что там, на белорусских полях, после очень короткой мирной передышки хозяйничают белополяки. Польские легионеры в марте-апреле 1919 года заняли Сморгонь, Лиду и Барановичи, вели бои за Мозырь, прифронтовым стал Минск. Недавно из Обояни были отправлены две маршевые роты: одна на Восточный фронт, против Колчака, вторая — на Западный, в Гомель, где подняла было голову контрреволюция.
Комиссар Винокуров, правда, с особой тревогой всегда говорил о Южном фронте. Возможно, потому, что этот фронт был нацелен прежде всего на Харьков — Курск — Орел, через которые проходила прямая дорога на Москву. Видно, у комиссара саперного батальона была какая-то своя информация о силах и планах армии Деникина, формировавшейся на Кубани и на юге Украины.
Весною оживали дезертиры. До этого они более или менее тихо отсиживались дома, у жениных юбок, а с теплом, когда каждый куст ночевать пустит, выходили с оружием в руках на промысел: грабили магазины, нападали на обозы с продовольствием и товарами, убивали сельских активистов.
Имели место случаи и более серьезных выступлений против Советской власти. Много было разговоров о вооруженном бунте кулаков, спекулянтов и дезертиров в слободе Михайловка Дмитровского уезда. Бандиты сначала жестоко расправились в слободе с представителями Советской власти, потом разгромили уездный милицейский отряд, посланный на их усмирение, захватили раненого начальника милиции и двух красноармейцев и замучили их. Порядок в слободе установился лишь после того, как из Курска прибыли две роты особого назначения.
Неспокойно было и в Обоянском уезде. Особому кавалерийскому отряду под командой Кузнецова, в который входило полторы сотни добровольцев, тоже хватило работы весною и летом, когда из Суджанских лесов вылезали на оперативный простор под Рыбинские Буды, Ивню, Пены и другие богатые деревни дезертиры, спекулянты и разный другой сброд, охочий до самогонки и крестьянского добра.
Но «зеленые», как тогда иронически называли дезертиров», боялись Кузнецова. У него в отряде были две пулеметные тачанки. Люди всё опытные, обстрелянные, их командир прошел фронты империалистической войны, штурмовал Зимний.
Константин Михайлович видел однажды Кузнецова в Обояни, когда тот со своим отрядом проезжал в сторону Медвянки. Выглядел красный командир весьма воинственно и колоритно. Высокого роста, могучий в плечах, из-под шапки выбивается черный как смоль чуб, залихватские усы. Ладно пригнанный френч перехвачен широким ремнем, на нем в кобуре наган, у левого бока сабля. Синие галифе с желтыми кожаными нашивками-леями, блестящие хромовые сапоги со шпорами. А белый жеребец под ним не идет, а пишет. Такой же ловко скроенный и форсистый, как и сам седок...
Тогда же пошли тревожные слухи, будто белогвардейские войска заняли почти всю Украину и вот-вот будут под Белгородом, от которого рукой подать до Обояни. По Курской губернии, словно в подтверждение этих слухов, прокатилась волна контрреволюционных выступлений — в Рыльском, Дмитровском, Льговском, Фатежском и Суджанском уездах. Взбунтовались кулаки в деревнях Долженково и Гахово Обоянского уезда. Тут-то Кузнецов и показал, что умеет не только красоваться в седле, но и смело воевать.
Как ни тревожно было в округе, весенняя страда шла своим чередом. Сеяли пшеницу и ячмень мужики, сеяли и коммунары. Коммун в Обоянском уезде было еще мало, преобладали так называемые союзы сельской бедноты — небольшие объединения бывших батраков, засевавших теперь для себя помещичью землю и помогавших друг другу
Сеял и учитель второй Липовецкой школы. Как уже говорилось, при доме, который арендовала волость под школу, был сад и порядочный кусок огорода. По договоренности с волостным отделом народного образования Константин Михайлович принялся засевать огород. Вскопали с Марией Дмитриевной несколько грядок и посеяли морковь, свеклу и лук. Достать лошадь было трудно, поэтому посадили под лопату пять ведер картошки. Если останутся здесь, в Липовце, жить и работать,— будет хорошее подспорье, а если поедут летом или осенью домой — пусть кто-то, кто придет на их место, пользуется на здоровье.
Мысли о возвращении в родные места весною особенно бередили душу учителю второй Липовецкой. С этими мыслями он вставал по утрам, о возвращении на родину думал днем, когда занимался с учениками. Это было как наваждение. Конечно, он и прежде много думал о родных краях, о матери, братьях и сестрах, но такого, как сейчас, когда по всякому поводу и без повода возникали мысли о близких, об их теперешней жизни,— такого еще не было.
Услышал Константин Михайлович, как заливаются первые
