читать. Но Шатерников был человеком запасливым — он проворно сбегал в свою палату и принес свечу. Тогда автор сказал по-русски несколько слов о том, где и когда происходит действие рассказа, и стал устраиваться с журналом поближе к свече. Как водится, именно в это время так же внезапно, как и погасло, загорелось электричество.
Спокойно, обычным своим глуховатым голосом Константин Михайлович начал читать и взглянул на слушателей лишь после того, как закончил первую главу. Отметил про себя, что слушают внимательно. Когда же он дошел до сценки на селянском сходе, где будущему попу выбирают жену, слушатели оживились, кто-то захохотал, а еще кто-то выкрикнул:
— Гоголь воскрес! Молодчина Якуб Колас!
Иными словами, чтение имело шумный успех. Константина Михайловича осаждали вопросами, просили прочесть что-нибудь еще. И он читал отрывки из «Новай зямлі» и «Сымона-музыкі». Все его хвалили, все были довольны, и сам автор в том числе. И опять он читал и рассказывал. Рассказывал не только о себе, но и о Янке Купале, Максиме Богдановиче, читал их стихотворения. Кто-то откровенно признался:
— Неучи мы! Ничего не знаем или не хотим знать ни про белорусскую литературу, ни про литературы других народов, живущих рядом с нами. А не знаем литературы — не знаем и жизни их...
В тот же вечер Константин Михайлович роздал новым знакомым для прочтения все свои книги, которые захватил с собой. После того памятного вечера многие здоровались с ним, интересовались, как идет лечение, спрашивали, когда можно будет снова послушать его рассказы.
Он же, окрыленный уепехом, за день-другой завершил работу над «Сымонам-музыкай», написал письмо Марии Дмитриевне — будет в Минске в такой-то день и начал собираться в дорогу. В один чемодан сложил одежду, в другой — рукописи и книги.
«Прощай, Кавказ, прощай! Не таи обиды на меня. Я, должно быть, лесной человек, меня больше манят лес, белорусские луга и поля, чем твои, Кавказ, экзотические и такие живописные горы. Ничего не скажу худого — горы, разумеется, по-своему красивы и привлекательны. Но меня влечет иное — то, к чему я привык и что полюбил сызмалу. Прости и прощай!»
Он если когда-нибудь еще и приедет сюда, то не скоро, ибо понял, что курорты не для него, мужицкого сына. Ему не нужно ни этой минеральной воды, ни этих лекарств в виде ванн, ни этой роскоши на восточный лад, ни других курортных выдумок. Душа его тянется к своему, ко всему тому, что ему близко и дорого. Боровой лес с черноголовыми боровиками, славную речку, крестьянскую хату с садом и пчелами он летом не променяет ни на какие курорты и санатории. Как и разваристую бульбу с огуречным рассолом, молоко с домашним сыром и творогом, мачанку с крестьянской колбасой никогда не заменят здешние лакомства и деликатесы.
Никто не поверит и не поймет, с какой радостью Ко стантин Михайлович в среду, 16 июля 1924 года, заканчивал последние сборы в дорогу. Сегодня наконец он, снова кружным путем, двинет домой. В два часа дня из Кисловодска отходит пригородный в Минеральные Воды, а там пересадка на московский поезд, следующий из Баку. В Москве его ждут разные неотложные дела, а 21-22 июля он будет в Минске и тотчас же помчится в Колодищи. Все спланировано, все рассчитано до мелочей...
Не знал он лишь того, какая беда ждала его в дороге. Еще засветло он сел в Минеральных Водах, взял постель и спокойно устроился на верхней полке. В вагоне было душно, и ему долго не спалось. Через открытое окно, как из печи, веяло теплым сухим воздухом. Уснул лишь после Армавира, и приснился ему объездчик Абрицкий в неизменной заячьей шапке. Будто бы пришел тот на Сторожевскую, во двор пана Русецкого, и говорит: «Почему ваши козы пасутся в моей гречке? Платите штраф!»
Константин Михайлович проснулся и подумал: мать всегда говорила, что Абрицкий снится не к добру.
Поезд гулко стучал колесами по какому-то мосту, в окно залетал свежий ветерок, огоньки впыхивали и исчезали на воде. Переезжали широкую и многоводную Кубань. Под мерный перестук колес он снова задремал и спал, возможно, час или больше. Проснулся от того, что поезд сбавил ход, а потом и вовсе остановился на какой-то большой станции. Неподалеку светил огнями вокзал, на перроне было пусто. Кто-то в тяжелых, похоже, сапогах пробежал по крыше вагона, и вдруг непонятное приспособление, напоминающее кошку, которой достают утопленные ведра из колодца, показалось в окне, потом исчезло и рядом простучало по стене. Он прислушался. Ремонтная служба? Лег на другой бок, чтобы не мешал свет, и минут, пожалуй, двадцать лежал тихо, пока снова не послышался топот на крыше. И снова железяка простучала по стене, показалась в окне вагона. В это время паровоз подал голос раз-второй, и состав тронулся с места.
«Тихорецкая»,— прочел Константин Михайлович на красном присадистом строении. И тут вдруг увидел, что рогатая железяка опять норовит влезть в окно. «Э, да это же какая-то воровская снасть!» — тюкнуло ему только теперь, и он резким движением закрыл окно. Потом инстинктивно протянул руку на самую верхнюю, багажную полку, где стояли его чемоданы. Один есть. А второй? Второго нет!
Не веря себе, он еще раз пощупал по полке рукой, потом посветил спичкой. Да, один чемодан стоит, а второго нет. Вот тебе и на! Может, свалился? Впрочем, если бы падал, он услыхал бы. Однако пришлось слезть, чтобы убедиться. Нет!
Пропал тот самый армейский чемодан, который он получил когда-то в Москве при выпуске из военного училища вместе со званием и полевой офицерской формой. Сперли проклятые ворюги не просто чемодан — в нем была готовая к печати рукопись «Сымоня-музыкі». Почти год тяжелого каждодневного труда пошел прахом! Вот, лихо на него, какая неудача!
Константин Михайлович проверил дверь купе: заперта изнутри. Значит, чемодан стащили через окно. Он был такой небольшенький, подхватный, аккурат пролез.
Когда-то в минской тюрьме Свинкин украл у него ботинки. Теперь другой Свинкин подложил ему свинью побольше, а он paзвесил уши и проспал чемодан. А казалось же, не спит. Эх, ты! Долго корил себя Константин Михайлович, потом еще раз обшарил купе и пошел к проводнику узнать, где будет следующая остановка. Оказалось, только в Ростове он сможет заявить о пропаже...
Хроника жизни
В жизни почему-то всегда складывается так, что беда одна не ходит, а непременно ведет за собой другую или в лучшем случае — неприятности, неудачи, просто заботы.
Как ни старался Константин Михайлович, чего ни
