предпринимал, чтобы напасть на след пропавшей рукописи,— все напрасно, все впустую. Чемодан с рукописью поэмы словно в воду канул.
Сперва, правда, будто бы замаячила надежда. Сотрудник ГПУ на станции Ростов-на-Дону Мажаров, которому Константин Михайлович утром 17 июля заявил о пропаже, дней через десять сообщил в Минск, что воровская шайка, орудовавшая на железной дороге, задержана и рукопись обнаружена. Обрадованный автор дал в Ростов телеграмму: адрес такой-то, жду с нетерпением. Но проходили неделя за неделей, а рукописи все не было. Константин Михайлович послал письмо, за ним — телеграмму, потом еще письмо, еще телеграмму. Ростов не подавал голоса. Что делать? Пришлось подключить в подмогу Якова Безмена, с которым когда-то вместе сидел в минской тюрьме и который теперь жил и работал в Ростове. Однако и Безмен не помог, только написал, что Мажаров просит прощения за неточные сведения, сообщенные вначале, и обещает приложить все усилии, чтобы...
Шел к концу сентябрь, надежды, что рукопись найдется, таяли, и Константин Михайлович взялся за третий вариант «Сымона-музыкі». Ничего не поделаешь, коль так случилось.
Трудно, ох как трудно начинать работу, которая недавно была уже сделана и так по-дурацки утрачена. Вот уж и впрямь опростоволосился! В Инбелкульте даже пошел слух, будто чемодан у него украли, когда садился навеселе в Минводах. А кто мог знать, если у него у самого не было точного представления, как все произошло. Но скорее всего чемодан уплыл через окно. Правда, теперь это не имело значения: через окно или через дверь, а рукописи нет, ищи ветра в поле.
Словом, ничего не попишешь, не смог уберечь свой многолетний труд, так давай, братец мой, еще раз мозоль мозги, дядька Колас. Благо гнев и досада постепенно уступали трезвым рассуждениям: рукопись пропала, ее уже не воротишь, а поэму надо готовить к печати — и баста! Так что садись-ка, брате, чудило ты этакое, за стол, и работай, и паши. Что вспомнишь, что напишешь заново. Может, лучше, а может, и хуже, чем было. Нужно лучше... Неприятная история, да, но это же не трагедия. Конечно, работы уйма, но дело все-таки поправимо, и надо браться поправлять, ждать больше нечего...
Мало-помалу Константин Михайлович успокоил себя, настроился на рабочий лад. К осени он уже закончил первую часть. И тут попалась ему на глаза статья Левона Житеня «Слова аб літаратуры», помещенная в приложении к «Савецкай Беларусі». Этот номер вышел в свет, когда он блаженствовал в Кисловодске. Мария Дмитриевна, прочтя упражнения некоего Л. Житеня и видя его невежество и нигилизм, направленный против поэзии Якуба Коласа вообще и поэмы «Новая зямля» в частности, спрятала журнал от мужа. Жена понимала: нет ему нужды читать все, что напишет о его творчестве малосведущий и злой человек.
Константин Михайлович начал читать эту писанину и ни в тот день, ни на следующий не написал больше ни строчки. Сперва он только посмеивался, но чем дальше, тем больше брало зло...
«А теперь прошвырнемся по нашему литературному палисаднику...» Эге, тон-то какой и что за лексика! Прошвырнемся... Ну и ну! Дальше автор опуса входил в раж и поносил его, Якуба Коласа, нагло и воинственно: «Новая зямля» — произведение не наших и не грядущих времен. Поэма эта не только отсталая и архивная как с идейной стороны, так и по форме...»
Не принимали и бранили поэму некоторые из молодняковцев, но этот критик далеко переплюнул их в своем дремучем левачестве и ультравульгарном нигилизме. Какой только крамолы не находит он в поэме. Все не нравится ему: и социальные моменты, и картины труда, и природа. Всё тенденциозно охаивается с очевидным намерением дать определенную политическую оценку: «...Просто преступным представляется, что автор с таким спокойствием и любованием, в таких пространных и обстоятельных описаниях вещает о непроглядной темноте, о тихом покое, оплетенном паутиной рабской покорности...» Не шибко изящно написано, зато злобно, брызги так и летят.
В сноске же одной фразой зачеркнута вся его дооктябрьская лирика: «Поэзия Коласа особенно богата... безвкусными песнями скорби — классическим примером является стихотворение «Я не знаю». Ишь ты его, этого Житеня! Что же ему так не по душе в этом стихотворении? Взял с книжной полки сборник, перечитал стихотворение, так не понравившееся критику:
Я не знаю, я не знаю,
Чым я так прыкуты
Да тваіх, мой родны краю,
Вобразаў пакуты.
Что тут так уж плохо? Чего хочет критик? Почему он хулит эту безобидную и искреннюю вещицу? Не понял или не хочет понять того, что здесь идет речь о глубокой связи, о единении души поэта с родной белорусской природой?
Константин Михайлович еще раз перечитал статью Житеня, отложил журнал, задумался, закурил. Он, по совести, уже несколько раз бросал курить, но все время находились веские поводы, чтобы нарушить зарок. В этом году закурил первый раз в дороге, когда пропал чемодан с рукописью «Сымона-музыкі». С неделю курил еще дома, но потом Мария Дмитриевна молчком спрятала курево и заменила мятными конфетами. И вот снова. Правда, на этот раз сигареты были на виду, но рядом с ними лежала жестянка монпансье.
Спокойная и рассудительная Мария Дмитриевна не лезла в душу, не допытывалась, что выбило его из колеи, но знала: что-то стряслось, раз его не тянет за стол. Она полагала, что на настроение мужа, возможно, влияет скверная погода. Дело в том, что зима с 1924 на 1925 год была необычайно теплой и почти бесснежной. И на Новый год дед-мороз не принес ни снега, ни мороза. Весь январь дули густые западные ветры, приносившие мокрый снег с дождем. Так зима и прошла без настоящих холодов.
Все бы ладно, но для Константина Михайловича, для его слабых легких эта зима была трудным и жестоким испытанием. Он снова начал кашлять, плохо спал по ночам, пропал аппетит. Хорошо, что минувшей осенью они перебрались здесь же, во дворе пана Русецкого, на новую квартиру. Теперь у Мицкевичей было не две, а три комнаты, а у Константина Михайловича, можно сказать, свой кабинет (в нем за ширмой спали Данилка с дядей Сашей). Здесь он отсиживался днем, писалось ему или не писалось, а иногда и ночью, когда не шел сон.
Только сейчас он понял, что на Курщине с погодой ему повезло: лето, как правило, сухое и жаркое, а зимы — сухие и морозные. Это, возможно, и спасло: если бы к тем скудным харчам еще туман и слякоть, как знать, поехал ли бы он в Минск, не остался ли бы там навеки удобрять курский чернозем.
