заиндевелому зданию подъезжали другие автомашины, не милицейские, — там был подъезд для них, вроде стоянки, возле клумбы, черной еще, не засаженной цветами.
Подъехал на вишневых «Жигулях» — сам за рулем — адвокат Хухрия Борис Аркадьевич — Б. А., как по старой студенческой привычке называл его про себя Частухин, — молодой, представительный, длинноволосый, в модном кожаном пиджаке, в брюках клеш, с портфелем «дипломат». Портфель он взял с собой, запер дверцу, подергал ее, ничуть не торопясь при этом, но все проделал как единым росчерком пера и сразу показал себя. Там, у дверей, многие, видимо, знали его, и он, проходя, с каждым здоровался за руку и тоже так — единым росчерком, однако же разборчиво, без лишних завитушек.
Потом появился Василий Иванович — В. И. — адвокат Частухина, старый дед по сравнению с Б. А., большой, громоздкий, носатый, в габардиновом пальто и такой же кепке. Он шел задумавшись, наверно, шагая широко, тяжело, размеренно, и в этой задумчивости прошел чуть дальше, чем нужно, и, когда возвращался, круто повернув назад, семеня и размахивая руками, лицо его, крупное, грубо вылепленное, было сконфуженно.
Затем подкатила кремовая «Волга», новенькая, двадцать четвертой модели, которую Антонина Степановна Муравьева получила недавно взамен списанной двадцать первой. Эту «Волгу» Частухин узнал бы среди сотни, среди тысячи, хотя на комбинате к ней еще не успели привыкнуть.
Муравьева была в ярко-красном костюме, сшитом идеально и, по ее словам, у самого рядового портного, в самом рядовом ателье. Да кто бы ни шил ей, шитье получалось высшего класса, и класс этот, сказал бы Частухин, был в ней самой, а не в портняжном мастерстве. Она сама говорила, что шить на нее легко, и говорила, не хвалясь нисколько, не кокетничая, со свойственной ей простотой. Она любила красный цвет — Частухин это давно приметил, — и цвет этот был ей к лицу, хотя, признаться, он полагал, что все к лицу ей, и многие так полагали.
В красном, ярком, прикатившая на новенькой «Волге», она вовсе не выглядела крикливо — ему-то было видно, — и ничего вызывающего, показного в ней не было, как не было этого в ней вообще — ни в будни, ни в праздники, — он убежден был; и даже, допустим, не зная ее, идущую к дверям судебного здания, впервые увидев, он не колеблясь сказал бы, что она на службе и в красном, ярком, не красуется, а служит, и папка в руках у нее служебная, и в это здание идет она не трепать языком, не судиться, не глядеть, как будут судить других, и не защищать кого-то, и не защищаться, а работать.
Лишь только вошла она в судебные двери, он тотчас же перебежал улицу, ринулся вслед, но в людном гулком вестибюле замешкался, потерял ее. Широкая парадная лестница с каменными, под мрамор, перилами вела вверх. Он поднялся по лестнице, прошел по коридору; потолки тут были высокие, сводчатые, и мало света — как впотьмах. Ему сказали, где будет суд, он пошел туда и увидел В. И., своего адвоката, на лестничной площадке. Там были одни мужчины, они курили. Б. А., адвокат Хухрия, тоже курил.
С В. И. было все уже обговорено, обусловлено, и говорить-то больше не о чем, а было бы о чем, так и не скажешь при Б. А. Черт знает как у них заведено — в открытую или темнят друг с другом, и вроде песня у них общая, да каждый тянет свой мотив. Так это представлялось.
Он хотел пройти мимо, но В. И. остановил его.
Было нечто угнетающее в том, что ему, никогда не нуждавшемуся в попечителях, понадобилась защита и для защиты приставили к нему, тридцатичетырехлетнему, какого-то постороннего опекуна. Зачем? Зачем, не дорожа оставшимся в запасе временем, ринулся за Муравьевой? Зачем стоял теперь, подавленный, с курильщиками, хотя сам-то бросил, не курил?
А те дымили, коротали время, стряхивали пепел в урну, развлекались, состязались в меткости. Свободно привалившись к стенке и не сходя с места, не целясь, Б. А. попадал, а незадачливый В. И. прохаживался взад-вперед, топтался бестолково, подходил поближе, примеривался и промахивался все же. Один курил легко, небрежно, молодецки, словно между делом; другой — сосредоточенно, натужно, жадно, закашливаясь по-стариковски.
— Ну, Ростислав Федорович… — Закашлялся, но начал грозно, похоже было даже — с восклицательным знаком на конце, а кончил-то не восклицательно, едва ль не шепотом: — Ни пуха ни пера. — И как бы присоветовал: — Пошлите к черту.
— Спасибо, — не по правилам сказал Частухин.
— Он вас, Василий Иванович, пошлет после процесса, — невозмутимо съехидничал Б. А.
— Чего-нибудь да выиграем, — проворчал В. И.
— Ага, из трех статеек кодекса — одну. Держу пари.
— Ну, от одной-то отобьемся.
У них эти статьи были на первом плане, и к подзащитному они не обращались больше, а он стоял, не уходил — такой воспитанный, интеллигентный, которому никак нельзя уйти, прервав беседу на полуслове. Словами перебрасывались, впрочем, без его участия: Б. А. ловил и сразу отправлял обратно, как теннисисты отправляют мячик, а незадачливый В. И., напротив, мешкал, не поспевал за молодым.
Тягостно было стоять и молчать; ждать, когда это все начнется; загадывать, чем кончится; предсказывали, что одну из трех статей скостят; ни пуха ни пера; спасибо; кому спасибо и за что благодарить? Они отстаивали честь мундира, готовили публичный торг — урвать бы у суда пустячную поблажку, пеклись об этом, а не о нем, обреченном. Он с горечью подумал, что есть одиночество гордое, одухотворенное надеждами, но есть и угнетающее, обреченное.
Словами перебрасывались, как мячиками, и, словно бы дождавшись повода, Б. А. сказал:
— Аналогичная фабула, слушайте. — Оглянулся, прежде чем рассказывать. — Но анекдот мужской.
Предосторожность была не напрасна: откуда-то сверху, вся в красном, с директорской папкой в руке, непринужденно помахивая ею, спускалась по лестнице Муравьева.
Она спускалась, а Частухин, некурящий, стоял с курильщиками.
Он вдруг подумал, что только она, Муравьева, понимает, как глупо влип он в грязную историю, и никому нет дела до него, кроме нее. При ней — на этой неуютной лестничной площадке — он был не так уж одинок.
— Дайте-ка, мужики, закурить, — потребовала она, подходя к примолкнувшим курильщикам.
Все сразу полезли в карманы за сигаретами, только В. И. не спешил, не полез; проворнее всех оказался Б. А. — протянул да еще успел поднести огонек.
— Мерси, — сказала Муравьева и, чуть склонив свою черноволосую, красиво причесанную голову, заправски прикурила.
Б. А. был бабник, как видно: вмиг преобразился; все становились бабниками при ней — даже старичье вроде В. И., но тот как раз посматривал неодобрительно и вовсе отвернулся, отошел подальше.
Ей дали место возле урны, потеснились; она спросила у Б. А. — определила сразу, кто здесь главный:
— Это сегодня надолго?
— Судя по председательствующему, да, — бойко ответил
